Так вот, возвращаясь к своему детству, скажу, что при всех перипетиях оно было сравнительно счастливым, хотя после смерти отца жили мы бедно. Игрушек у меня не было, кроме мишки, он и сейчас цел, желтовато-коричневого цвета, вместо глаз черненькие пуговички. С годами ворс его шкурки совсем облез, потому что я всюду таскал его с собой, с двух лет, когда мне его подарили. Все исчезло, а он до сих пор остался, и я к нему очень привязан. Я его почему-то особенно полюбил, носился с ним все время и не то чтобы играл, а просто это был мой мишка. Кроме меня на него никто не посягал, ни друзья, ни сестра — я даже дочерям его не давал, когда они у меня родились. Мой талисман, бедный мой мишка, страдалец. Меня всегда интересовало, что у него внутри, поэтому ноги у него повреждены: тогда ведь всюду топили дровами, печи стояли в каждой комнате, в них были дверцы, одна наружная, плотная, другая внутренняя, с дырочками для лучшей тяги. И вот когда наружная дверца открывалась, внутренняя, раскаленная, не давала дровам и углям выпасть на пол. И мне очень нравилось прислонять ноги медвежонка к дырочкам тяги… Мишка совершая со мной путешествие в Саратовскую губернию в семнадцатом году и обратно в Петроград в двадцатом, был моей постоянной и в общем-то единственной игрушкой, и когда мать попыталась его выкинуть однажды, во время переезда, я дико орал и требовал, чтобы мишку оставили. И его оставили. С тех пор он меня всюду сопровождает, в тридцать седьмом я взял его с собой в Москву, даже на космические запуски брал потом как талисман. Сейчас, правда, я с ним редко играю… Но когда меня будут хоронить, его, по моей просьбе, тоже положат вместе со мной…
Вначале я не мог ходить в школу самостоятельно, и первые два раза мама везла меня на трамвае, показывала дорогу, а потом сказала: «Покупай билет сам, учись», — тогда была разная цена проезда, в зависимости от дальности. От трамвайной остановки до школы надо было идти довольно далеко, минут двадцать пять, и первый раз, отправившись в путь «самостоятельно», но все-таки под контролем матери, которая молча шла сзади, я где надо поворачивая, переходил дорогу, но, конечно, забрел не туда. Тогда она еще пару раз поехала со мной и перестала меня сопровождать, только когда я совсем освоился.
Школа была первой и второй ступени. Классы «А», «Б», «В», «Г», «Д» относились к первой ступени, а классы 1-й, 2-й, 3-й, 4-й — ко второй ступени. Четвертым классом кончалось школьное обучение. Сейчас это соответствует девятому классу, то есть тогда это была нормальная девятилетка. Преподавали нам по-немецки, и выговоры мы получали на немецком языке.
Я был парень озорной, но не самый отъявленный негодяй, который бьет стекла и хулиганит. Хотя и разбил случайно толстое матовое стекло — мы дрались, и то ли мой противник меня, то ли я его толкнул на это стекло. Раздался страшный звон и грохот, нам влетело по первое число, последовало какое-то наказание, но не это главное. Самым страшный наказанием считался вызов к директору — у нас был очень строгий и справедливый директор; и если в классе что-нибудь учинишь и тебя к стенке поставят, это все ерунда по сравнению с тем, когда скажут: «Ступай к директору и сам расскажи ему об этом», — такое я один раз пережил. Он ничего не сделал, никак не наказал, но сам факт меня потряс, сам вид его, такой суровый!
Свободное копирование
