Следующий день с утра был пасмурным и ничего хорошего не предвещал. Дождь лил как из ведра, мешая рыбакам ловить рыбу. Несколько женщин соорудили примитивный шатер, крытый листьями, и стряпали под крышей. Часам к трем всех охватило беспокойство. Над высокими деревьями сверкали молнии, а в отдалении непрерывно гремел гром. Наступление темноты ознаменовалось концертом, который, однако, устроили не насекомые. Легкий ветерок, еще днем покачивавший верхушки деревьев, к вечеру превратился в ураган. Он раскачивал кроны деревьев, срывал с них листья и кружил беспорядочной массой над содрогавшимися ветвями и трепетавшей на них листвой.
Внизу, на земле, буря вначале не очень давала о себе знать. Лагерь был окружен лесом, который защищал его от ветра. Но по мере того как молнии сверкали все ближе и ветер становился все стремительнее, я заметила, как под его напором начали трепетать листья, покрывавшие хижину. Дождь налетал косыми широкими полосами, которые волнами пробегали по поляне. Раскаты грома, отраженные зеленой стеной леса, проносились над маленькими хижинами пигмеев и замирали, сердито громыхая вдали. «Выдержат ли хижины усиливающийся напор ветра?» — думала я. Они качались, но было ясно, что именно эта гибкость, эта способность раскачиваться под напором ветра помогали им выдерживать его натиск. Забежал Фейзи, чтобы узнать, как я себя чувствую.
— Теперь Мадами понимает, почему мы в первый день свалили старые, ненадежные деревья, — сказал он. — Крепкие зеленые деревья устоят под напором ветра.
— Буря будет продолжаться всю ночь? — спросила я его.
— По-видимому, нет. Сила бури к ночи снижается. Через несколько часов она затихнет, — ответил он.
Мужчины сидели в своих хижинах. Даже наиболее горячие молодые парни были рады остаться под крышей. Но в действия старших женщин буря не внесла никаких изменений. Они по очереди дежурили у двери большой хижины, в то время как дождь хлестал по их обнаженным телам. Он больно и безжалостно бил их по лицам и груди, но они даже не пытались укрыться от его ярости. Мне очень хотелось знать, как оценивали эту доблесть девушки, которые находились внутри.
Фейзи был прав. Через некоторое время дождь ослабел и ветер тоже стал утихать. Буря медленно перемещалась на другую сторону Эпулу, однако это продолжалось довольно долго. Зигзаги молний все еще чертили небо, а сквозь джунгли слышались раскаты грома.
Мужчины и женщины выбрались из своих хижин. Они разожгли костры из сухих поленьев, спрятанных под крышей. Пигмеи толпились вокруг огня, согревая свои маленькие обнаженные тела его благодатным теплом.
Херафу, не обращая никакого внимания на своих компаньонов, заострил палку, воткнул ее в землю возле костра и насадил на конец ее куски мяса. Он поворачивал ее то так, то сяк, изредка слизывая с пальцев сок, капавший с кусков мяса. Какой-то пигмейский мальчик хотел собрать капли в самодельную посудину, однако, получив шлепок от старика, с плачем бросился к матери, ища у нее утешения.
Тем временем подходили все новые женщины, чтобы занять свое место возле входа в большую хижину. Двенадцать молодых мужчин, словно обеспокоенных этим, собрались в кучку, украдкой бросая застенчивые взгляды на запретную обитель молодых девственниц.
Я вынесла наружу свой стул, который мне соорудил из веток и лиан всегда внимательный Фейзи, и села перед своей хижиной. Вновь ожили голоса, примолкнувшие во время бури. Я слышала хихиканье девушек в большой хижине и громкий говор одного из парней постарше, который, должно быть, похвалялся чем-то.
Анифа, женщина с отличным контральто, запела плавно и выразительно. Это была песнь любви и страсти. Кто-то аккомпанировал ей на барабане, тихонько ударяя по нему, чтобы не заглушить мелодию. Женщины тихо перешептывались, одна из них возбужденно смеялась.
Молодой пигмей, делая вид, что собирается подбросить дров в костер, отошел от своих приятелей, пересек небольшое пространство, отделявшее мужчин от женского кордона, и бросился к двери хижины. Томаса взмахнула прутом и зло хлестнула им по обнаженной спине парня. Сильные руки другой женщины описали широкий круг, ее лиановая лоза обвилась вокруг ног парня, и он тут же упал на землю. На помощь к нему поспешили два других парня, за ними смело двинулись другие, не выказывая никаких признаков страха перед наказанием, которое ожидало их. В один момент все смешалось, и началась свалка. Женщины пронзительно кричали и колотили парней. Я вздрагивала всякий раз, как наносился удар. Меня поражало то восторженное стремление к первой встрече с девушкой, которое могло устоять перед мучениями, выпадавшими на долю каждого из этих парней.
В разгаре шумной схватки я неожиданно услышала пение, доносившееся из большой хижины. Пели на кибира, однако надо было быть глухой, немой, слепой и очень бестолковой, чтобы не сообразить, что своим пением девушки стремились воодушевить молодых людей.
Вспышка молнии осветила поляну как раз в тот момент, когда один из юношей прорвался через заслон женщин. Он уклонился от последнего удара хлыста Томасы, пробежал мимо Анифы, все еще распевавшей страстную песнь любви, и ворвался в большую хижину. Удар грома разорвал воздух над лагерем, поглощая все человеческие голоса. Когда он стих, где-то в глубине большого строения мне послышался слабеющий крик девушки. Вслед за тем раздался мягкий грудной голос Анифы, которая запела другой куплет.
Я взглянула на Херафу, который согнувшись сидел возле костра, держа кусок жареной антилопы. Вот он повернул палку, и, убедившись, что мясо готово, вонзил в него свои зубы, словно ненавидел его сильнее всего на свете. Другая молния озарила вырубленное пространство. При ее ярком свете лицо маленького старика было видно столь же отчетливо, как в солнечный полдень. Он отвернулся, но я успела заметить слезы, которые катились по его щекам и бороде.
Свободное копирование
