И вот мы переезжаем на пароме Катунь и направляемся к цели нашей поездки - Чемалу. Чемал произвел на меня большое впечатление. Я считаю его одним из красивейших мест, которые я знаю и помню по тем годам на Алтае. Село на невысоком взгорье. Но больше всего мне понравился женский монастырь на самом берегу Катуни в сосновом лесу, который от берега лентой тянулся вверх по пологому взгорью. Не очень уверена, но мне кажется, что посреди Катуни был маленький островок, и на нем стояла часовня. Катунь в этом месте бешено мчалась, и вода в ней казалась кипящим молоком.
Монастырь был, конечно, не такой, как в Томске. Каменных стен не было. Стояли деревянные строения. И церковь тут я что-то не заметила. Церковь была в селе. При монастыре была женская школа для девочек - алтаек. Хорошо знаю, что в этой школе училась моя тетя Домна Кумандина (самая младшая сестра моего отца, она была года на 3 старше меня). К сожалению, мы так и не встретились с ней - в 1920 году она умерла от тифа.
Остановились мы у старинных наших знакомых (Борисовым и Постниковым) Кучуковых. Самого звали Иваном Михайловичем, ее Марией - Машей. Встреча со старыми друзьями всегда приятна. И про этих друзей у нас бытовал забавный рассказ.
Иван Михайлович был не дурак выпить. И выпивал частенько. А во хмелю бывал буйным. И тогда, главным образом, доставалось жене. Тете Маше надоели его пьяные выходки. Как-то он загулял, и она решила его попугать. Взяла и спряталась под угловой столик, который обычно стоял в углу перед иконами. Такие столики почти до полу закрывались скатертью. Сидит она под столом. Уже вечереет. С пастбища пришли коровы, стоят, ревут у ворот. Слышит, идет с песней к дому Иван Михайлович. Открыл ворота, запустил коров. Входит в дом. Никого нет, и дом не заперт. Подождал немного. Ходит, бормочет: "А... ушла по кумушкам, вот вернется - я ей задам". А жена все не идет, коровы ревут, просят доиться.
Тогда Иван Михайлович собрался сам доить. Пьян, пьян, а вспомнил, что одна из коров строптивая и подпускает только хозяйку. Тогда он надел фартук и платок жены, взял подойник и отправился на дойку. Идет, шатается, бормочет. Подходит к коровам, уговаривает их: "Тпруканьки, тпруканьки, это я - ваша хозяюшка!". Первая корова молоко спустила, а вторая (строптивая), хоть и уговаривал он ее: "Посмотри, тпруканька, я твоя хозяюшка, вот и фартук и платок на мне", - не признала его за хозяйку и так поддала ему задней ногой, что он полетел и все молоко на себя вылил. Тетя Маша глядела в окно на эту картину и похохатывала. Увидев, что Иван Михайлович идет в дом, она спряталась снова под столик.
Зашел муж в дом растерзанный (уже темно, а жены нет). Встал он на колени перед иконами, плачет пьяными слезами и молит владычицу: "Матерь Божья, верни мне мою Машеньку. Видишь, Пресвятая, я без нее "наг и сир", - и стукается лбом об пол. Тетя Маша изменившимся голосом говорит:
- Услышала я твою мольбу, раб Иван, а теперь ответь мне:
- Бросишь пить вино?
- Брошу, Пречистая, брошу!
- Перестанешь жену бить?
- Пальцем больше не трону, Пресвятая.
- Так вот тебе мой приказ. Каждую вечерню и обедню не пропускай, чтоб был в храме Божьем трезвым, да покайся батюшке в своих грехах. А теперь иди по улице на задворки. Там ты и встретишь свою жену.
Иван Михайлович встал и пошел, а тетя Маша выскочила в окно и направилась по задворкам к дому. Тут они встретились. Обрадованный Иван Михайлович спрашивает:
- Откуда ты, Машенька, идешь? А я уж и потерял тебя.
- Да где мне быть от такой напасти? Была у церкви. Молила Пресвятую Богородицу, чтоб прибрала она меня к себе от такой постылой жизни.
- Что ты, что ты Машенька! Я теперь тебя пальцем не трону. Не умирай, живи. Плохо мне без тебя.
После этого Иван Михайлович выпивать, конечно, выпивал, но драться перестал.
Переночевав у Кучуковых, на другой день мы с Верой пошли к игуменье матери Лидии. Расположение всего монастырского подворья я не помню, а вот келью игуменьи запомнила хорошо. В Томском женском монастыре у игуменьи матери Зинаиды была не келья, а целые покои. А здесь в Чемале все скромно, и у игуменьи только келья. И это производило большее впечатление: по-евангельски.
Келья - средних размеров светлая комната. Беленые стены. Узкая железная кровать, покрытая белым пикейным одеялом, белоснежная подушка и думка. В углу большой киот. Какие в нем были иконы - я не рассмотрела. Перед киотом на металлической цепочке (может быть серебряной) висит лампада. Как всегда, угловой столик и на нем священные книги: Библия, Евангелие, Часослов и др. Несколько венских стульев. Стол покрыт белоснежной скатертью и на нем прозрачный стакан с чистейшей водой и в стакане несколько веток синих горных цветов.
Эта келья игуменьи произвела на меня глубокое впечатление. Такая простота и в то же время все так прекрасно, все полно особенного значения. Этот стакан с горными цветами именно синего цвета являлся завершением увиденной мною красоты.
И сама мать Лидия была под стать своему жилищу. Высокая стройная средних лет женщина в черной рясе, но в белом апостольнике, наглухо закрывающем голову и плотно обрамляющем лицо, на плечи он спадает как пелерина. Бледное одухотворенное лицо, тихий голос с ноткой печали. Все вещи и весь архив дедушки Постникова и часть архива дяди Степана были ею сохранены и переданы Вере в целости и сохранности.
Вера говорила мне, что эта игуменья была петербургской курсисткой и что там пережила какую-то драму. Вот она и постриглась в монахини, а потом поехала на край империи в глухой и бедный монастырь. Здесь ее возвели в сан игуменьи.
Под вечер мы с Верой пошли посмотреть окрестности Чемала за монастырем. С пригорка за бором глазам нашим открылась чудесная обширная долина, обрамленная полукружьем гор. Через долину, пересекая ее, с гор или из ущелья мчал свои зеленоватые волны Чемал. С разбегу он врывался в молочно-кипящую Катунь, своей светлой струей почти до следующего берега рассекая течение реки на две половины. Не знаю, так ли смотрится эта река сейчас, но картина эта стоит в моих глазах и поныне, спустя 55 лет. Ведь не сон же это был!
Свободное копирование
