Застава. Первые дни - 4

Дежурный разбудил меня чётко минута в минуту. Я надел гимнастёрку, брюки и вышел на улицу. Сделал пробежку по двору, попутно рассматривая строения возле казармы. Она была построена у подножия высокой сопки, и, наверное, видна турецким пограничникам как на ладони, особенно при использовании оптических приборов. На самой сопке была сооружена вышка, на которой нёс службу часовой заставы в светлое время суток. Помимо прочего, он «вооружён» биноклем или стереотрубой. Ещё на сопке был установлен ветряной двигатель с широкими лопастями. Он мог поворачиваться вокруг вертикальной оси, чтобы можно было максимально использовать силу ветра. На валу ветряка находился генератор, который вырабатывал электроэнергию для освещения казармы и других помещений в тёмное время суток. Если на улице ветрено, то у нас был электрический свет, хотя и низкого напряжения. Дополнительно этим напряжением заряжались аккумуляторы у связистов. При безветрии же мы использовали керосиновые лампы.

Метрах в сорока от казармы построен офицерский домик. В нём жили: начальник заставы с женой, заместитель начальника по политической части лейтенант Ежов с женой и детьми, а также старшина-сверхсрочник и прачка.

Ещё одно кирпичное здание было комплексным. Там размещалась прачечная, баня и гостиница (по совместительству гауптвахта, а иногда и временная тюрьма), которая часто пустовала. Все помещения имели отдельные входы и прочные перегородки между собой. Напротив комплексного здания находился склад, имевший и подземную часть – подвал. Склад был в ведении старшины и каптенармуса. Также недалеко от казармы находилась конюшня. Ухаживали за лошадьми и ездили на них специально обученные кавалеристы. У нас их было трое.

В некотором отдалении от жилых помещений была псарня. Служебных собак там было не менее десяти. Большинство – сторожевые, но были и розыскные – настоящие следопыты. Они могли взять след суточной давности и идти по нему несколько километров, настигая нарушителя. У каждой из этих собак был свой хозяин. Инструкторы службы собак на заставе считались элитой. Они несли службу в три раза меньше нас по времени, но регулярно проходили весь участок.

Все эти помещения я увидел на «прогулке», но подробности про них узнал позднее. А в первую же неделю моей службы на заставе довелось мне пойти в наряд с одним из инструкторов по фамилии Камкин. Приказ начальника заставы гласил: «Вид наряда – дозор, следовать на лыжах до стыка с тринадцатой заставой, оттуда – до стыка с одиннадцатой. Время службы – по выполнению». Мы взяли лыжи и пошли к псарне. Инструктор был вооружён пистолетом и лёгким автоматом ППС (пистолет-пулемёт Судаева образца 1943 года). Пока я прилаживал крепления к обуви, Камкин вывел из вольера стройную овчарку, надо полагать – верного друга. Ни собака, ни её хозяин на меня внимания не обращали. Когда они были готовы идти, сразу, без лишних слов рванули «с места в карьер». Собака была на длинном поводке, который крепился к шлейке – вместо ошейника.

На спуске собака бежала параллельно хозяину, а в подъём тянула его вперёд «со всей дури» – успевай только ноги переставлять. Я за ними гнался изо всех сил, но ближе к обратному развороту всё-таки отстал и потерял их из виду, поскольку был туман. Я надеялся, что он меня подождёт на стыке с тринадцатой заставой или же пойдёт ко мне навстречу, но увы – его и «след простыл». Я его подождал некоторое время, может, думаю, дальше пошёл. Но он не появился. Следов лыж тоже не видно, поскольку снег сильно затвердел после мороза и сильного ветра. Мне стало ясно, что мы со старшим разминулись, и он ушёл другим путём, которого я не знал. Отсюда мне было известно два пути на стык с одиннадцатой заставой. Первый – это путь, которым мы пришли, он длиннее, но ровнее. На этом пути мне должны были встретиться не менее двух пограничных нарядов. Пароль-то я знал, но пришлось бы с каждым объясняться, почему я хожу один. А вдруг кто-нибудь позвонит на заставу и поднимут ненужную тревогу? Поэтому я решил избрать второй путь – прямой, через заставу, где я мог бы узнать, не проходил ли здесь Камкин. Но, вопреки геометрическим представлениям, не каждая прямая короче кривой. В данном случае прямой путь был куда сложнее обходного. Впереди было Арцепское ущелье с крутым и длинным спуском и не менее крутым подъёмом.

Я начал спускаться на лыжах. Снег был твёрдый и неровный, как будто после бурана и мороза он застыл своеобразными волнами. Я пробовал съехать зигзагами, как наш начальник. Но волнистый наст не давал маневрировать, и я падал, а винтовка при падении колотила меня по затылку. Но времени на охи и вздохи у меня не было, и я стал спускаться напрямую, пока ещё держался на ногах. Таким образом, после трёх-четырёх падений я оказался на дне ущелья. Ни боли, ни усталости не чувствовал – что значит экстрим в девятнадцать лет.

Быстро сняв лыжи, я стремглав стал карабкаться по крутому склону ущелья. Поднявшись наверх, снова надел лыжи и подошёл к заставе. Обменялся паролями с часовым, подошёл к нему ближе и спросил:

– Здесь Камкин не проходил?

– Нет, не было, – ответил часовой.

– Ты, вот что… Не говори никому, что я тут один «гулял», хорошо?

– Ладно, не скажу, – пообещал он.

У меня же была одна забота – найти своего старшего. И я помчался в сторону одиннадцатой заставы. Поднялся на высоту Плоскую, где находилась кочёвка – прибежище курильщиков. И вижу там Камкина, сидящего с другим пограничным нарядом, спокойно покуривающих. Собака охраняла их снаружи. Я, конечно, обрадовался, но виду не подал. Спросил лишь, где он прошёл, на что инструктор указал рукой: «Там, по низу». Мне было непонятно, почему он указал маршрут, идущий позади заставы и сопки. Я уже знал, что все наряды располагаются параллельно заставе и выдвинуты к границе. Можно было предположить, что этот маршрут был его постоянным и согласован с начальником заставы. Что ни говори, резон в этом «тыловом» маршруте был. Снег девственный, никаких следов наших пограничников и соседних застав там нет. Если кто-нибудь пройдёт, собака легко обнаружит след.

Мне с Камкиным разговаривать больше не хотелось. Мы молча дошли до заставы, доложили о прибытии, разделись и легли спать. Часовой никому не сказал, что мы «терялись», за что ему от меня досталось большое спасибо. Но я считал и считаю до сих пор, что Камкин со мной, мягко говоря, поступил некрасиво. Кстати, служил он уже последний год, до демобилизации ему оставалось примерно полгода.