"Что-то случилось" - 1

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

РЕВОЛЮЦИЯ

„ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ”

В январе 17-го года, за день или два до моего возвращения в гимназию, пришли два крестьянина говорить с моим отцом, но он сразу после Рождества вернулся в Вязьму. Они вошли в усадебную контору, где я сидел, просматривая дойную книгу. Уселись, стали разговаривать. Они пришли просить о каких-то бревнах, которые Шугинин, заведующий лесопилкой, отказался распилить им без согласия нашего управляющего. Управляющий им тоже отказал. „Всегда распиливали нам бревна, а тут новый управляющий с нами даже и говорить не хочет.” Я знал, что мой отец рассердился бы, это услышав, позвонил по телефону Шугинину и просил пилить их бревна, сказал, что поговорю с управляющим. Шугинин возразил, что управляющий запретил ему пилить крестьянские бревна. Я ответил, что он еще, как видно, не знает и что я ему объясню.

Новый управляющий только недавно приехал заместить Николая Ермолаевича Ямщикова, который уехал на фронт. Он какой-то был странный, и хотя агроном, совсем деревенскую жизнь не знал.

Разговор зашел о политике. Крестьян волновало то, что они читали в газетах. „Да что ж это во время войны перемены какие-то делать, к чему это? Ваш батюшка что говорит?” — ‚,Моего отца это тоже волнует.” — „Нехорошо все это.”

Мнение крестьян было, что „только наладили все, а тут стали опять в Питере варганить.’ Я, откровенно говоря, мало понимал, как вся эта катавасия в Петербурге могла касаться жизни в деревне. Но крестьяне думали иначе. Мнение их было, что если переменится правительство, прекратят столыпинские реформы. Один из крестьян, Гаршин из Баранова, говорил: ‚„,Вот сельский наш учитель говорит все, говорит: имения нужно разделить да мужикам раздать, а помещиков-то выгнать. Если такие там засядут люди, так разорят нас совсем. Скажут, что у меня больше земли, чем у Хорькова, отберут. А Хорьков-то пропил свою землю, всегда пьяницей был, что же ему еще давать?” По его мнению, столыпинские реформы и Крестьянский Банк дали всем возможность прикупить себе землю, если „человек хозяйственный”. „Да у меня и сейчас хутор 545 десятин, больше этого мне не справиться. Один сын в плену, другой на фронте, а с младшим я и так только со дня на день справиться могу.”

Это был вопрос экономический, а не политический. „А что мы без имений делать-то будем? Батюшка твой, когда я прикупил 90 десятин лесу, спросил меня, что я с ним делать буду. А я ине подумал. По его совету разделил на десятинные делянки, да после войны стану каждые два-три годы вырубать их, по делянке-то что стоит вырубить. Лет через сорок подлесник вырастет, опять лес будет. Ну, если дело пойдет, мои сыновья еще прикупить смогут.”

Земли было везде достаточно. Маленькие имения, да иногда и большие, банкротились, земля продавалась. Только хорошо налаженные имения оплачивались, и без них второстепенным и плохим крестьянским хозяйствам было не прожить. Всегда был лишний заработок, да и в плохие года, в плохой урожай всегда за помощью в имение пойти можно.

Пока мы разговаривали, пришел управляющий. Он мне очень не нравился. Я не привык к подлизыванью и мне казалось, что он фальшивый. Я ему сказал, что позвонил Шугинину о бревнах, объяснил, что у нас всегда так делалось.

„Да, конечно, если вы разрешили, так это другое дело.” Это меня разозлило. „Не я разрешил, это так у нас всегда делалось.” — „Ну, я понимаю, такие уступки мужикам очень похвальны, это доброта...” — „Какие уступки, какая доброта? Никакой тут доброты нет. Это по общему согласию.”’ Мне стало стыдно за него и неудобно перед крестьянами. Гаршин мне мигнул, оба встали и ушли.

„Тупой народ, даже не поблагодарил.” — ‚Кто тупой? Они прекрасные хозяева и умнее вас.” — Я со злобы ему нагрубил и тут же раскаялся. — „Простите, вы просто не понимаете.” Я спорить с ним не хотел, он был в три раза старше меня, но по моей оценке дурак. И я сам почувствовал, что дураком буду с ним связываться и выходить из себя. И мне было приятно, что крестьяне со мной говорили, как со взрослым.