После убийства Распутина все как будто замерло. Все вдруг замолчали, будто испугались. У нас в Вязьме было несколько социалреволюционеров и социал-демократов, и они тоже замолчали. Недели три о политике никто не говорил.
В феврале 1917 года в газетах появились рассказы о стачках в Петербурге, потому что не хватало хлеба и он стал по пайкам, будто бы 2 фунта на человека в день. (Через несколько месяцев это показалось бы смешным. Даже в Вязьме к лету появились пайки и хлеб упал до 3/4 фунта на человека. Мясо просто исчезло, но еще никто не голодал.)
Вдруг началась революция в Петербурге. В Вязьме даже социалисты сидели с открытыми отами. Никто не верил. Газеты были полны известиями о том, что Государь отрекся, что в.кн. Кирилл во главе гвардейского экипажа с красными розетками шел к Думе ей присягать.
В Вязьме был основан комитет для управления городом и уездом. Состоял он из городского головы, директоров четырех гимназий, главных врачей госпиталей, моих отца и матери и многих других. Полиция переименовалась в милицию (их всего было 16 на город и уезд), и все будто осталось по-старому.
Приказ №1 по армии произвел удручающее впечатление на всех. Мой отец говорил: ‚Уже четвертый год не было правительства, заседали в Петербурге какие-то расхлябанные мешки, а теперь еще хуже: расхлябанные либеральные идиоты!” Действительно, результатом приказа была разруха в армии. Потянулись поезда, полные дезертиров. В Вязьме, как и везде, образовались Советы солдатских и рабочих депутатов. Начались митинги, на которых кричали о ‚мире без аннексий и контрибуций”. Никто, конечно, не понимал, что это значило. Все меньше и меньше людей ходили на эти митинги, и Советы состояли из каких-то неизвестных, не вязьмичей, и не играли никакой роли.
Свободное копирование
