В декабре 16-го года пришла весть об убийстве Распутина. На меня она не произвела большого впечатления. Потому ли, что я был убежден, что Распутин, кроме как в царской семье, и то только у Императрицы из-за Цесаревича, не играл никакой роли. Многие из старших были ошеломлены, но никто сперва не выражал своего мнения.
Первый, кто заговорил со мной об этом, был Иван Михайлович, камердинер. Он вообще очень интересовался политикой, читал все газеты и выражал свои мнения очень свободно. У него был уравновешенный и спокойный взгляд на политику. По его мнению, Дума была „говорилка”. „Им нечего делать, только брешут.” Он говорил, что в Думе ни одного государственного человека не было, только брехуны. „Ну, кадеты и эти земгородники московские — это же прямая сволочь, только о себе думают, как бы в правительство попасть.” Про эсеров и эсдеков — „это интеллигенты, начитались всякой дребедени, а в башке-то у них пусто”. (О большевиках тогда никто не говорил, я думаю, даже их не знали.) Об убийстве Распутина Иван Михайлович выразился ясно: „Ну что такую скотину было бить, его нужно было в Сахалин отправить. Теперь вся думская сволочь к этому прицепится, победу бишь над Царской Семьей одержали, своими харями полезут еще чего требовать.” Он был озабочен последствиями. „Нехорошо, ох, нехорошо.”
Я поехал на день в Хмелиту. Яков, наш шофер, звал поохотиться с ним: „По снежку во фруктовом саду, зайцы да лисы, следов, что писцы расписались. Приезжайте, мы их стукнем.”
Я часто с ним охотился и дружил. Автомобиля теперь не было, но Яков с семьей продолжал жить в Хмелите. Он тоже много читал и интересовался политикой. У него были очень определенные политические мнения. Он был невероятный патриот. Его не призвали, потому что он был единственным сыном. Тогда он хотел пойти добровольцем, но ему отказали по какой-то медицинской причине, и это ему было досадно. „Если я шофером быть могу, мог бы и броневиком управлять.” У него были свои герои. Они все принадлежали Императорскому Автомобильному Обществу или Воздушному флоту. Полковник Свечин, князь Оболенский, капитан МиклухаМаклай, Сикорский, Северский, Нестеров... Он знал все их достижения и подвиги и был необычайно ими горд. В чистой политике у него было только одно убеждение: ‚За Царя и Отечество.”
Когда я приехал, он был удручен вестью об убийстве Распутина. „Ох, нехорошо. Как могли будто бы преданные Государю и России люди опуститься до такого преступления? Если бы они были какие-нибудь каторжники, это можно было бы понять, но князь Юсупов да еще великий князь Дмитрий Навлович — это срам. Варваре Петровне это тяжело будет, подруга же ее княгиня Юсупова, матушка этого преступника. Видел его, когда мы три года назад в Архангельское ездили, никогда не подумал бы, что он такой развратник.” Он считал, что это преступление против Государя и России, и что будут плохие последствия. Я отчего-то думал, что это только неприятный инцидент и что этим и кончится. Но Яков махал головой. „Вы подождите, это только начало, у нас предателей много сидит в Думе.”
В гимназии мальчики думали, что „поделом” Распутина убили и считали Юсупова и Дмитрия Павловича героями. Думаю, что многие думали то же. Но этот инцидент разнуздал как будто всех. Стали говорить о переменах, все вдруг заговорили об „ответственном правительстве”. Что это значило, никто не объяснял.
Приезжие из Петербурга говорили о каких-то реформах, о том, что Думу скоро преобразуют в подобие английского парламента и что правительство будет выбираться партиями, что оно будет ответственно только Думе. Шарапов, вяземский депутат в Думе, был на „правом фланге”, намного правее Пуришкевича, скалил зубы с досады и говорил: ‚Эти мерзавцы хотят погубить Россию.”” Но таких в Думе было мало, — „нас, патриотов, всего шесть.” Все остальные, он говорил, заразились какой-то ‚ревизионной болезнью”. Мой отец ничего не говорил, только качал головою. Моя мать уверяла всех, что там было много умных людей.
Слухи об Императрице, о корыстности Протопопова, о том, что будто бы великий князь Николай Николаевич критикует командование Государя и т.д., росли не по дням, а по часам.
Мой отец говорил: ‚,Ерунда, не Государь командует, а Алексеев. Он знает, что он делает, только Брусилова нужно сместить и назначить Гурко.”
Все и думать забыли о весеннем наступлении, о котором так много говорили в октябре.
Рождество 1916 года было у нас совсем тихое. Мало кто приезжал даже из соседей. В хмелитской книге, где все приезжающие расписывались и записывали свои впечатления, — полный пробел на это Рождество, ни одной подписи нет. Только 4 января 1917 года пять подписей, и то все офицеров запасного эскадрона 18-го Нежинского гусарского полка, который стоял в то время в Хмелите. Он скоро ушел на фронт.
Свободное копирование
