Дневник Иосифа Ильина - 484

7 июля. Самара

Сегодня еду. Вызвал из дивизиона охотников, так как поездка не без риска. Нашлось три добровольца, все сыновья самарских купцов, пошли в Народную армию «идейно», все за Учредительное собрание, в голове, конечно, некоторая путаница, но народ очень славный. Вооружились наганами и карабинами и отправились. Ехали товарным поездом. Со стесненным сердцем смотрел я из нашего товарного вагона на белеющую церковь и колокольню Репьевки, где склеп Толстых — моих и Воейковских дедов, а когда поезд проходил Репьевку, хотелось выскочить, бежать туда, пасть на землю и выть от горя и злобы.

Странная судьба Мертваго. Дед Мертваго — отца Кати — был захвачен в имении Пугачевым и повешен в лесу, правнучка замучена большевиками.

Про Толстых все подтвердилось полностью, про Ушаковых ничего не известно, ни про дядюшку, ни про Татушу.

Как и в ночь ухода, светила луна, когда мы вылезли в Коптевке. Заметно общее тревожное настроение. Оказывается, красные стоят у самого Новоспасского и вот-вот пожалуют сюда. Много рассказов про последние минуты Мертваго, Зорина расстреляли у амбара, а тетю убили в затылок, когда она лежала, обняв труп дочери.

Но хорош Миша, сын Толстых! Приехал с фронта, походил неделю и отправился служить красным инструктором в Пензу, и дядя вполне его «понимал» и одобрял! Как-то он себя теперь чувствует? Вот тебе и Толстой, вот тебе и офицер лейб-гвардии Саперного батальона!

Репьевка, Самайкино, Каранино разграблены и сожжены дотла. Боже, Боже! И все старинные картины репьевского дома, вся библиотека, фарфор, портреты! И портрет прабабки Ксантиппы Толстой, которая смотрела своими строгими глазами с темного полотна. А ведь права была она, что запарывала нерадивых и непослушных мужиков, — пока запарывала, все шло хорошо! Вот внуки развели сантименты и поплатились головой.

С такими «радостными» и «утешительными» известиями зашагали мы по дороге к Самайкину, залитой лунным сиянием. Кричали перепела, где-то далеко перекликались паровозы, веяло теплом от наливающейся ржи, и было так, словно ничего не случилось. «Спать пора! Спать пора!» — неслись хриплые отрывистые крики. А может быть, и вправду ничего не случилось, ведь это только так, эпизод в жизни человечества.

Боже, Боже, как все-таки все это ужасно: убиты, расстреляны, замучены. Вот и пришла русская революция! А ведь откровенно хотели ее, верили, что принесет свободу, успокоение и невесть что...

Мои три спутника сосредоточенно молчали — я чувствовал, что они подавлены.

Совсем ночью мы подходили к Самайкину и увидели огни фабрики. Тишина мертвая, даже не лаяли псы. Подошли к лазарету, где живут инвалиды, некоторые еще не заснули, сейчас же вскочили и встретили радостно. Стали греть чайник и рассказывать, как все было. Часов в двенадцать дня на другой день после нашего ухода Павел[1] и Василий Андреевич[2] мирно лежали по своим комнатам после обеда. Вдруг со стороны фабрики на тройках показались какие-то комиссары. Влетели на двор. Василий Андреевич, услыхав бубенцы, вышел было встречать и нечаянно захлопнул дверь с американским замком. Не размышляя, он тут же нырнул в кусты сирени и шиповника у дома, а Павла тем временем кухарка и горничная вытолкали с заднего крыльца в рожь. Потом его видели в Холмах, где он взял лошадь, надел с перепугу полушубок и так поехал в Каранино. Участь его неизвестна, но среди Толстых, когда их убивали, его не было. Василий Андреевич лежал все время, пока оголтелые красные все рубили и уничтожали. Они все допрашивали кухарку и горничную, куда делись «господа», и, когда те клялись, что убежали, они кричали: «Эх, жалко! Рубить некого». Особенно озверели, когда открыли наш сундук и в нем обнаружили мой мундир с георгиевским шитьем. Начали его рвать, а потом все, что было в комнате, рубить шашками. Мужики, томышовцы и самайкинцы, на телегах собрались вокруг усадьбы и терпеливо ожидали, когда кончится «народный, справедливый гнев» и им можно будет и самим грабить. Когда натешились, один из разбойников вышел на крыльцо и крикнул: «Ну, входи, что ли, бери, кто что хочет, потому ваше это, народное». Мужики и бабы, говорят, кинулись толпой и, как на ярмарке, с шутками и прибаутками набирали полные подолы. Когда все разграбили, пол посыпали порохом и подожгли, чтобы лучше горело. Между тем Василий Андреевич все время лежал. Его мучил кашель[3], он выгреб ногтями твердую землю и уткнул туда лицо. Ему все было слышно. Мимо него бегали, суетились, собирались, меняли тут же награбленное. Какой-то парнишка почти наступил на него и вдруг обратился к отцу:

— Тятя, тятька! Туга человек ляжит!..

Василий Андреевич обмер. Мужик, верно, понял, потому что зашептал:

— Ладно, молчи ужо, — а потом осторожно подошел, посмотрел и отодвинулся.

Когда затрещали полы под пламенем и стало смеркаться, Василий Андреевич осторожно стал выползать и на животе выполз на задний двор, а оттуда в рожь. Там он пошел прямо к лесу, где и скрылся. По дороге все время оборачивался и видел густой дым и яркое зарево пожарища. Ночевал в лесу, а наутро кто-то из красноармейцев заметил следы его по ржи, и сейчас же были снаряжены двуколки и устроена облава на него. По следам дошли до самого леса, стали шарить и в траве. Василий Андреевич, как затравленный, блуждал с длинной палкой, при помощи которой делал широкие прыжки, чтобы не оставлять помятой травы и следов. Потом погоня прекратилась. Пить было что, а вот хлеба не было, но попался какой-то мужик, которому он рискнул открыться, и тот принес ему хлеба. Так он прожил почти три дня, пока красные не схлынули. Потом перебрался в Сызрань.

Я оставил своих добровольцев располагаться, а сам сейчас же взял лопату и пошел на пожарище.

Службы, флигеля, конюшни уже успели частью разобрать на кирпичи и бревна. На всем мрачный мертвенный отпечаток. Вместо дома черное пожарище с торчащими трубами. От этого вида так вдруг все изменилось, что я почти не узнавал местности. И все это заливали серебристые, холодные лучи луны. Стал ходить по пепелищу, узнавая наши комнаты по обгорелому фундаменту, по пружинам кровати, обгорелым и свернувшимся, точно змеи.

Цветник, клумбы, два боковых флигелька, в одном из которых жили мальчики с Мамзей, баня, погреб — все сгорело. Деревья, словно скелеты, стояли обгорелые и черные, со скрученными ветками. Пошел к курятнику, с трудом определяя его место среди этого пожарища. А так недавно целое пернатое царство хлопотало тут — кудахтали, возились важные петухи, расхаживали, и все гурьбой летели, и сломя голову забавно бежали, когда Мамзя с мальчиками и маленькой Татой шла с большим тазом пшена кормить всю эту ораву.

Почти инстинктивно начал рыть сухую, потрескавшуюся землю. Останавливался, вытирал пот, смотрел на ясный немигающий лик луны — все такой же, как и в лучшие дни, как и в детстве, и снова принимался копать. Минутами веяло жутью и в душу заползал страх. Летели комья земли... и вдруг что-то мягкое — прощупал рукой, — оказывается, мешок, в котором ящик, попробовал вытащить, но еще нельзя было — рыл дальше. Но вот, наконец, он у меня в руках, вынул, открыл ящик — о чудо! Все на месте, заиграли лунные блики на серебре. Взвалил мешок на плечи, минуту постоял, словно у могилы близкого человека, и пошел в лазарет.