8 июля. Самайкино
Утром приехал на велосипеде Шура из Томышова. Муся, оказывается, жива и здорова. О Репьевке и Толстых рассказывает то же, что уже я записал. Говорит, что надо вызвать старосту Самайкина и фабричных с Маковки и предложить отдать вещи, а то, например, Ваня даже не имеет сносного костюму, выехал без всего.
К одиннадцати часам пришли из Самайкина мужики, а с ними и Левка Клейменов. Мы уже картину грабежа знали от инвалидов в мельчайших подробностях, поэтому даже знали, какой мужик что делал и как себя вел. Когда Клейменов и пришедшие с ним мужики увидели моих солдат, которых я нарочно рассадил на веранде, они совсем струхнули и сейчас же, заломив шапки, начали:
— Здравствуйте, как Бог милует! Ну вота и хорошо, што вернулись, а мы ужо думали, кабы бяды какой не стряслося. Ох, грабили тут да жгли — беда как! Мы, значит, что осталось, собрали да попрятали, думаем, можа, вернутся, так и в сохранности будя... — говорили скопом, друг другу поддакивали, подтверждали, кивали головами...
— Постой, постой, — перебил Александр Дмитриевич. — А как же, Клейменов, ты китель Ивана Дмитриевича надел да по селу пьяный ходил и похвалялся, что вот, мол, конец теперь Воейковым пришел, а? Тоже вещи берег, в надежде что вернемся?
— А знаешь, что за это полагается? — сказал я, посмотрев выразительно на трех молодцов — купеческих сынков с карабинами.
Левка побледнел и затараторил:
— Да я, да што, да ей-Богу ни пошто не грабил. Брешут люди, вот те хрест, брешут!..
— Ну вот что, ладно тут разговаривать, извольте все, что награбили, немедленно принести. Экипаж новый чтобы был, все шубы, платья — все. Понятно? К двум часам чтобы доставили сюда. Ступайте!
Все радостно загалдели:
— Поняли, как не понять, сполним в одночасье, будьте благонадежны! — и быстро зашагали к себе. По существу, я со своими тремя добровольцами мог сделать что угодно и даже, пожалуй, тут же расстрелять Клейменова, тем более что мои компаньоны были возмущены и с удовольствием проучили бы грабителей. Но у меня настроение было не такое, да к тому же никогда я не способен был ни на какое насилие. В душе и сейчас злобы не было: все мы русские, все мы виновны, и все мы носим дурные черты в себе русского характера.
Пока оставалось время до двух часов, я пошел на Маковку. Тут дело было сложнее, потому что рабочие были организованнее, а комитет, который собрался по случаю нашего приезда, заявил, что грабежа маковские не учиняли и комитет не давал на это своего согласия, а что удалось «спасти», так это лежит на чердаке фабрики. Я поднялся и среди груды хлама увидал корки книг, обложку художественного издания «Малярства Польски», которое я прислал из Люблина, обложки альбомов, вот и все. Пока я рылся, какая-то баба принесла самовар да три французские книги.
Когда я с этим добром вернулся, то застал целую толпу с возами. Привезли шубы, платья, разные тряпки, кто-то привел наших двух козлов и пригнал гусей. На возах, кроме того, лежал разный железный лом, который, очевидно, во время грабежа собрали на дворах и в конюшне, стоял и новенький экипаж. Самое ценное было, что притащили Ванину доху, которая ему так была нужна, пальто. Мои солдаты приняли самое деятельное участие и ругались, говоря, что мало привезли и нечего, мол, дурака валять, железный хлам сдавать. Но мужики твердили и стояли на своем:
— Что спасли, все тута! Ничаво нам не надоть! Отродясь не грабили, как можно грабить, да што на нас, хреста нет, што ли-ча?
Вот и темнота. Где же тут темнота? Ведь сознают все отлично, отлично все понимают. Когда делили, тоже ведь знали, что это скрытый грабеж. А почему теперь так старательно открещиваются и оправдываются? Нет, тут не один страх. Тут налицо дрянность, самая настоящая душевная и моральная дрянность...
А галдеж все продолжался:
— Знать не знаем мы ничаво. Известно, красные грабили, кому же больше, а мы ничаво-от!
Глядел я на них, было мне противно, словно впервые выперли все непривлекательные черты народа-раба, и думал: «А вот придут красные, повторится то же самое, но в другом порядке. Будут крыть нас, "господ", "помещиков": "Кровушку пили, мы што, мы ничаво-от, все против пошли, известно, все народное, по какому праву они забрали? Приехали с солдатами, а мы што, мы разве могем!.."»
Время терять было нельзя, мы были под носом у красных, и, если бы замешкались, Бог ведает, может быть, распоряжался бы Клейменов опять, а от него пощады не жди, и уверен я, что меня с моими солдатами с общего молчаливого согласия или подвесили бы, или поставили к забору.
Я решил сейчас же отправиться к старику Бурханову в Новоспасское, у которого был наш сундук и кое-какие вещи, сданные ему на хранение еще во время первого Черновского дележа. Солдат решил оставить, так как от Новоспасского большевики были близко и я не хотел ими рисковать, да и опасно было появляться в таком виде.
Было очень приятно и грустно проехаться по родным местам. Все как будто подернулось дымкой чего-то тягостного и трагичного: вместо дома пожарище, все, что было таким близким, вдруг стало теперь чуждым и враждебным.
Бурханов встретил радостно. Новоспасское, оказывается, цело, бежали лишь Амбразанцева и София Вл. Вишнякова. Он заботливо расспрашивал о всех, рассказывал опять про прежние времена, ведь он знал, можно сказать, три поколения. Наши вещи спрятал в амбаре в подполье и очень боялся за них, так как среди них было мое пальто. Он взялся доставить все к девяти часам вечера в Томышово к Лобанову, у которого я должен взять тоже другую часть вещей и ехать со всем этим в Сызрань.
Лобанов смотрит на положение мрачно и говорит, что теперь все пропало и надеяться не на что.
С час посидев и несколько отдохнув, поехал обратно, забрав мелочь из наших вещей.
К шести часам вернулся и пил с инвалидами чай. Они все упрекают, что мы собирались от них по секрету, так как в противном случае они бы взяли все наше имущество и спасли бы его.
От бессонной ночи и всех треволнений очень устал, но все же к восьми часам наняли три подводы по 100 руб. за подводу прямо до Сызрани и, уложив вещи, тронулись. В Томышове у Лобанова верный Бурханов уже ожидал. Тут мы все переложили на наши нанятые подводы, завязали и тронулись. Я сердечно распростился с Бурхановым и Лобановым. Лобанов тоже не видит ничего хорошего, да оно и понятно, ведь он тоже своего рода помещик — богатый мужик. Грабили нас, чем гарантирован он, что скоро не будут грабить и его?
Остановился у дома матери Василия Андреевича, повидать Мару. Застал и Василия Андреевича самого. Он рассказывал про свое поистине чудесное спасение. Оказывается, после облавы он бродил в лесу трое суток и, голодный и отощавший, еле пробрался в Томышово к матери, откуда через двое суток в Сызрань.
Все отговаривал Денисовых от покупки дома. По-моему, это какое-то безумие и полное отсутствие всякого чутья. Но они стоят на своем — близко от Самайкина и, главное, уверены, что красных не будет. Прямо спорить противно. Бог с ними!
Мара сообщила, что сто десятин озими, которые теперь признаны нашими, покупает управа. Урожай, кстати сказать, редкий, такого давно не было. Таким образом, на каждого из Воейковых придется тысяч по 12, это все-таки кое-что. Эти деньги и соблазняют Денисовых купить дом, так как это недвижимость и никуда уже не денется, а деньги могут и ничего не стоить.
Видимо, пример самайкинской недвижимости на них произвел мало впечатления. Не могу понять и управу: неужели эти наивники думают, что им удастся собрать хлеб «для армии», как они хотят?
Только около одиннадцати часов тронулись — ночью ехать прохладно.
Решили ехать прямиком, не через Репьевку, да через Репьевку и тяжело очень.
Между прочим, узнал от Марьи интересную новость о Бурханове. Я все им умилялся, а сын его, оказывается, пошел в Красную армию и командует там батальоном. Значит, и тут дело не начистоту и Бурханов, может быть, и по душе хороший человек, но просто страхуется на два фронта, выйдет у красных — сын там играл роль, выйдет у белых — вещи сберег...
Мара рассказывала, что бедных Мертваго совершенно изуродовали и даже не хоронили, а просто бросили в яму. Катю выдал пес, ее бульдог Тобка. Она скрывалась в чулане, и, когда вошли в избу обыскивать, красные спросили Зорину, кто в чулане, та ответила, что спит ее дочь, в эту минуту Тобка залаял и все пропало. Молодчина все-таки Зорина, сама рисковала головой.
Свободное копирование
