23 января. Самайкино
Вчера не успел все описать. Итак, я пошел пешком. По дороге попадались мужики — некоторые здоровались, заговаривали. Я делал вид, что меня нисколько не огорчает известие о том, что нас «поделили», и, видимо, этим сильно смущал и удивлял, они смотрели на меня, точно хотели сказать: «Ведь вот, поди ж ты, ничем их не возьмешь».
Прошел Томышово — почти все уже встали, кое-где в избах еще светились ночные огни, на широкой улице попадались прохожие и телеги. Вышел за околицу в белое поле, спустился в балку, где стоит группа березок у родника и летом все так зелено, тенисто и свежо, и, поднявшись в горку, увидел Самайкино.
Меня не ждали. В доме все еще спали — проснулась только прислуга на кухне, ставили самовар. Я вошел с кухни, бородатый, грязный, в измятой засаленной шинели, с мешком за плечами. Кухарка, а за ней и горничная ахнули:
— Осип Сергеевич! Батюшки! Да откедова вы это?!
В доме захлопали двери, послышались торопливые голоса, через полчаса я уже сидел в столовой и рассказывал, рассказывал...
А в деревне, оказывается, действительно лес весь забрали, землю поделили, скот и лошадей тоже. Оставили на всю семью девять десятин из расчета по десятине на душу, мне пришлось не четыре, а почему-то три, верно, мою Ольгу еще не считают за душу, затем трех коров и пять лошадей — по числу работников, то есть мужчин. Инвентарь пока не трогали, так же как и экипажей, но, видимо, доберутся и до этого.
Интересные сцены рассказывали, когда делили. Во-первых, все происходило по постановлению сельского совета. Причем производилась даже оценка, своеобразные торги. Мужики собирались всем селом, как на ярмарку, выводились лошади или коровы, и тут же происходил торг. Члены совета определяли стоимость или назначали минимальную цену, а затем мужики покупали, выкрикивая, сколько такой-то или такой-то дает, таким образом получалось даже как будто бы и законно. Мужики отлично видели, что это балаган и грабеж, но делали вид, что они ни при чем и подчиняются лишь распоряжению «свыше» и новым правилам. Ваня спрашивал: «А к чему же торги-то учинять — брали бы так, да и все», но ему отвечали, что так законнее. Возможно, что это еще было некоторым оправданием и заглушало голос, который внутри ясно говорил, что это грабеж и что если его слишком просто обставить, то он может и против самого тебя обернуться. Одним словом, тут был скорее инстинкт самосохранения: чем-нибудь прикрыться. Совет, разумеется во главе с Левкой Клейменовым, полученные денежки пропивал, и с ведома мужиков, которые опять-таки так на это и смотрели: пущай их! Надо и им попользоваться!
Происходили и курьезы. Вот за пять рублей идет Гром, сын чистопородной Жар-Птицы, какому-то мужику. Он подходит к Ване и просит:
— Иван Митрич, ты ужо вели овса отпустить да сена — лошадь-то хорошая.
— Это как же так, — отвечает Ваня. — Ты у меня свел лошадь без моего даже согласия, а теперь у меня же просишь еще и кормов для нее — да ты, брат, что, в уме?!
— Да мы што. Мы ничаво, мы разве знам! Нам сказано брать идти, ну и идешь, мы народ темный. А только што вам таперя, все одно, значит, коли лошадей нету, так, думаю, можа, и корма отдадите...
Другой просил дрожки. Больно ему пригляделись дрожки.
— Эх, Марья Митривна, отдай дрожки, на што они тябе тяперича.
Амбразанцевым хуже: их выселили, все отобрали, а усадьбу, церковь и больницу сожгли. Ребровских тоже сожгли, и они все куда-то выехали. Ушаковы и Толстые пока сидят на месте по своим усадьбам, их тоже, конечно, поделили. В общем, везде все зависит от кучки мерзавцев и шалопаев, которые и создают настроение, сами же мужики стараются прикрыться или законностью в виде торгов, или же «темнотой». Много зависит, конечно, и от того, как относятся персонально к тем или другим помещикам.
Свободное копирование
