Разбудил меня Коновалов в начале четвёртого. Было темно, холодно. Мерцали звезды. Ровно в половине четвёртого мы двинулись. Над нами ярко горела Венера. Мы ехали вдоль крепостной извилины Буга. Стоял сплошной белый туман, в котором смутно маячили, как призраки северной легенды, густые леса. Жутко побрякивали цепями зарядные ящики и где-то таинственно плескался внизу невидимый Буг. Смелая декорация для Метерлинка.
Дорог нет. На карте все умышленно перепутано, чтобы не дать противнику ориентироваться в районе крепостных укреплений.
В шесть без четверти выплыло огненное солнце, и туман приподнялся кверху, как театральная кисея. Сразу обнаружились перед нами форты, люнеты, заграждения, рвы, окопы и крепостные постройки. Мы долго вертелись среди лабиринта тропинок и шоссейных поверток и только к 7 часам выбрались на дорогу - к Мощонке.
* * *
Всюду кипит работа: копают, возят, строят. Зловещее впечатление оставляют версты колючей проволоки, прикрывающей «волчьи ямы», на дне которых, как огромные острые клыки, торчат деревянные колья.
Я вспомнил рассказы о германцах, бросающих друг друга на эти острые колья и идущих вперёд по телам собственных солдат. Сказки? Но в этих сказках мелькают такие знакомые черты войны. Разве мы сами не шагаем по телам искалеченных «погоньцев»?..
Издали крепость кажется могучей и неприступной. Но издали вся наша армия кажется могучей.
* * *
В восемь часов подошли к домику лесника, в полуверсте от Мощонки. В домике пусто. Мы высадили раму, забрались внутрь, отперли входные двери и расположились на отдых. Вокруг сторожки на траве валялись тысячи пехотинцев: этапные полуроты, рабочие команды, обозные транспорты, сторожевая охрана. Обычные серые, равнодушные лица, ведущие обычные серые разговоры:
- Ну и блоху поймал я в своей шинели! Это, йордань-мардань, не блоха! Как конь все равно.
- Мужика никто не жалеет, - говорит, позевывая, другой, - и блохе кровью, мужик, плати...
- Кто такие? - обращаются к пехотинцам наши офицеры, а - Гвардейского корпуса пополнение.
- Куда идёте?
- Не могу знать. Куда ведут, туда идём.
На серых лицах равнодушная скука.
- А откуда идёте - знаешь?
- Не могу знать.
- Почему ты идёшь, ты знаешь? - раздражённа пристают офицеры.
Солдат автоматически прикладывает руку к козырьку и с тем же апатичным видом отвечает:
- Не могу знать.
- Ну, конечно. О чем их спрашивать? Это же идиоты! - кричит Старосельский. - Ротную кухню он знает. Где курицу стянуть - знает. Поросёнка украсть умеет. Больше ничего.
- И умирать умеет, - вставляю я.
Мы разговариваем громко. Я ловлю на себе несколько оживлённых взглядов, и меня охватывает горячее желание узнать, о чем думает вся эта «корявая» масса. Вдруг замечаю у некоторых солдат под шинелью свежие газеты. Я обращаюсь к одному из них:
- За которое число?
- За второе августа.
- Какие газеты?
- «Новое время» и «Русское слово».
- Эх, почитать охота! - говорю я неопределённо.
Солдат посмотрел на меня и, добродушно окая, протянул мне обе газеты:
- Что ж? За доброе могу подарить одну.
- Нет, спасибо. Ведь вам самим почитать хочется?
- Так точно. Как в красный день пить хоцца, так солдата газетку почитать тянет. Отрезаны ведь мы ото всего света. Ничаго не знаем.
- Я только о войне прочитаю, - сказал я, разворачивая «Русское слово».
- О войне что читать? Про войну сами знаем. Вот тут «Новое время» больно хорошо про Думу написало.
- Где это?
Солдат развернул «Новое время» и указал мне на речь Чхенкели в Государственной думе. Я стал читать.
- Ваше благородие! Ты бы вслух это место ребятам нашим прочитал. Хо-ро-шо написано!
Среди колючей проволоки и «волчьих ям», взобравшись на чью-то бричку, я громко читал речь Чхенкели, и слушатели в серых шинелях внакидку жадно ловили каждое слово. Многие встали и окружили меня плотным кольцом. Лица возбуждённо горели. Какой-то обозный гвардейский офицер пробрался сквозь солдатскую толщу и спросил встревоженным голосом:
- Что вы читаете?
- «Новое время», - ответил я, улыбаясь, и показал ему номер газеты.
- А! - небрежно махнул он рукой и отошёл.
Когда я окончил, кругом послышались возбуждённые возгласы:
- Правильно!.. Только шушукаются.
- Пора кончать!
- Повоевали и будя!
- Хорошего ничего не выйдет... Немца не одолеть.
- Куда нам? Только зря людей убиваем.
- А энтого верно повесят, что правду сказал? - обратился ко мне с серьёзным видом обладатель газеты.
- За что его вешать? Депутатам все говорить разрешается... по закону.
- Газрешается, а потихоньку повесят. У нас за правду не очень-то, - с убеждением произнёс солдат.
Солдаты медленно разбрелись.
- Погоди, дай войну кончить! - цедили сквозь зубы многие, проходя мимо брички.
И на лицах опять застыло безразличное выражение.
Такова война.
Свободное копирование
