Ночуем в Пищаце. Поздно ночью услыхал я нервный и торопливый говор. Слышались женские крики и голоса, звучавшие томительным страхом. Я вышел за околицу. Было темно. Скрипели подводы, за которыми поспешно шли какие-то странные фигуры.
- Кто такие?
- Евреи.
- Откуда вы?
- Выселяют из Пищаца.
Они шли почти бегом, поминутно окликая друг друга. Их тревожные окрики и суетливые движения полны были смертельной боязни.
- Почему вас выселяют ночью?
- А мы знаем? - с глубокой горечью отвечали из темноты голоса. - Кому-то надо ускорить нашу погибель...
Я стоял потрясённый и невольно втянутый в чужую судьбу. В стороне от дороги пылал огромный костёр. Оттуда, как из бледного призрачного царства, неслась унылая тягучая песня:
Вы сог-ре-е-ей-тесь леса-а-а-ми дремучими, и
Вы омо-ой-те-есьслеза-а-а-ми горючими,
Вы испейте кро-о-вь, кровь солдатскую,
Схорони-и-и-те в яму бра-а-а-тскую...
Я подошёл к костру. В живописных позах лежали пленные австрийцы, охраняемые кучкой конвойных.
Что это за обоз прошёл? - обратился я к солдату.
- Хаимов погнали.
- Почему же ночью?
Солдат лениво цыркнул в костёр и равнодушно ответил:
- Чтобы скорее память потеряли и немцу пересказывать не могли.
...Девять часов. Прошли головные парки 49-й бригады. Потянулись последние дорожные роты. Совсем низко летают неприятельские аэропланы.
- Черт их знает, - с тоскливым раздражением повторяет доктор Колядкин, - забыли! Примчались взволнованные ординарцы из нашего головного и из головного парка 18-й бригады:
- Ваше высокородие! Отчего нет приказания? Беспокоятся парковые командиры.
Базунов сердито пожал плечами:
- Я знаю столько же, сколько ты.
- Ваше высокородие! Уже кавалерия движется.
- Ну, что ж? Останемся в арьергарде.
Одиннадцать часов. Ушли последние жители. Все кругом опустело. Посреди улицы валяются брошенные бочки, обломки мебели, тряпки. Улеглась пыль на дороге. Где-то совсем близко слышна пулемётная стрельба. Офицеры обмениваются отрывистыми фразами:
- Однако что ж это будет? - ворчит Базунов. - Тут нужно что-то предпринять.
- Идут на рысях, - нервно замечает Костров, прислушиваясь к топоту кавалерии.
- На рысях или галопом - оптимистов это не касается, - угрюмо иронизирует Базунов.
* * *
Два часа. Идёт сторожевая команда Сельского полка. Офицер бросает на ходу:
- Вы чего тут торчите? С Бялой уже нет телефонного сообщения. Ушли последние поезда.
- Так и есть, - горячится Базунов. - Послали какого-то казака. Тот, подлец, не доехал. А мы сидим. Недаром я прошу, пусть наши ординарцы в штабе сидят. Нет, не желают, черт их дери!
Он нервно шагает по стодоле и выкрикивает взволнованным голосом:
- Как чешут, подлецы! Уже за Бялой!.. Надо писать домой: пускай уезжают. Меня убьют, не убьют - ничего не поделаешь, мы на войне! А они пускай уезжают из Киева. . У нас ещё только в конце августа снарядов чуть больше будет. А немцы вон какой бешеный аллюр развивают. Им наплевать. Они все это знают - и прут. А у нас глаза закрывают. Не хотят видеть, что до сих пор только австрийцы были, а теперь германцы лезут. Прут как черти! Будут через неделю в Киеве.
Три часа. Казаки обшаривают дома и с изумлением косятся на нас. Они гонят гурты скота. Тучи дыма и пыли смешались с воздухом и образовали густую пелену, сквозь которую совсем не пробивается солнце. Люди, как тени, движутся в этой зловещей полутьме.
Идут последние отряды подрывников.
- Надо и нам двигаться, - нерешительно заявляет Костров.
- Не имею права! - говорит Базунов.
- Тогда пошлём ординарца в штаб корпуса, - предлагает адъютант.
- Штаб корпуса теперь в двадцати верстах от нас, - угрюмо протестует Базунов. - Двадцать да двадцать - сорок. Это добрых четыре часа ждать. А через полтора часа здесь будут немецкие уланы.
Три часа двадцать пять минут. На лице Базунова появляется игривая улыбка.
- Не теряйте времени даром, господин оптимист, - обращается он к Кострову. - Надо бы письма написать, последние письма...
И, широко выпятив грудь, он отдаёт звучным голосом команду:
- На коней!
- А головные парки? - встревоженно спрашивает адъютант.
- Вы думаете, они такие же дураки, как мы? - смеётся Базунов. И весело добавляет:
- Я уже два часа назад послал им приказание уходить.
Парк, как птица, летит по пыльной дороге. Издали чётко доносятся ружейные залпы.
- Скоро кончится эта канитель? - спрашивает, потягиваясь в постели, адъютант. - Хоть бы скорей до Бреста добраться.
- Какая канитель?
- Да это бесцельное мотание по дорогам.
- Судя по газетным отчётам вашей Думы, - насмешливо ворчит Базунов, - лет пять ещё будем странствовать.
- На словах. Но ведь дольше это тянуться не может. Вы посмотрите, какой кабак. Только что здесь стояли холерные бараки. А теперь на их месте отдыхает какой-то госпиталь. Ушли и даже не позаботились оставить надпись, что место загажено. Ведь это прямой рассадник холеры.
- Пускай немцы заболевают, черт с ними! - говорит Старосельский.
- Пока немцы заболеют, беженцы по всей России холеру разнесут, мрачно пророчествует Базунов. - Погодите: будет у нас и Брест, и холера, и тиф, и конину жрать будем.
- А из Бреста отпуска давать будут? - спрашивает Костров.
- Когда Брест обложат, всем дадут бессрочные отпуска. Скажут: поезжайте, кто хочет и куда хочет. Хоть в царство небесное. А теперь говорят: по одному офицеру раз в две недели на полк. Сколько же они собираются воевать? В полку восемьдесят шесть человек. Значит, сорок три месяца - пока один раз все побывают в отпуску?
- Зато, по крайней мере, в крепости делать ничего не надо будет. Ни отчётов, ни казначейства, ни передвижений. Сиди и в окошечко поглядывай, - мечтает вслух адъютант.
- От этого удовольствия вас скоро стошнит. Как запрут нас в крепостной бастион, через месяц, как монах о скоромном, начнёте о работе мечтать.
...Гляжу на проходящую пехоту, и мне вспоминается Гаршин с его младенческим лепетом:
«Четыре дня на поле сражениям. Лёгкий идиллический ветерок, нежно обдувающий щетину солдатских подбородков. Всматриваюсь в эти стиснутые челюсти, обтянутые щеки и угрюмо горящие глаза. У всех одно выражение: глубокое презрение ко всему на свете и равнодушноразбойная покорность:
- Вы хотите, чтобы я убивал? Я убиваю!..
Ждём переправы через Буг. Сейчас переправляются боевые части 2-й армии. Только на рассвете начнёт переправляться наша армия - 3-я.
Свободное копирование
