Въезжаем в какое-то жалкое, покосившееся местечко. На завалинках сидят группами старые еврейки. В воздухе пахнет сиренью и яблоней. Все таинственно утопает в волнующем сумраке. Болконский останавливается среди улицы и кричит театральным голосом:
- Не вы ли люди донны Анны?
Из темноты, наполненной вечерней грустью, немедленно прозвучало в ответ:
- Никак нет. Мы из сто шестьдесят третьей хлебопекарни.
- Вот и прекрасно, - решает Базунов. - Получим тут хлеб для бригады и заночуем.
Через местечко медленно тянутся большие фуры, битком набитые евреями и еврейками всех возрастов. На жарких перинах спят распаренные детишки.
Местные евреи окружают беглецов и пугливо расспрашивают. Какой-то проезжий казак, лениво размахивая пикой, лениво покрикивает:
- Отходи, жиды, отходи! Чего лезете?
Спрашиваю евреев:
- Куда едете?
- До Туробина.
- Зачем?
- Все едут.
- Вероятно, шпионить едут, - говорит сквозь зубы Старосельский. - Шпионская нация.
- Факты? - спрашивает адъютант.
- Я не знаю фактов. Но доводы есть. Доводы, заставляющие меня верить в еврейскую измену.
- Какие же доводы?
- Евреи в России бесправны, а в Австрии пользуются правами. Евреи на всем свете чрезвычайно солидарны между собой. У евреев вообще нет чувства привязанности к родине: они космополиты по природе...
- Одним словом, вся философия Пуришкевича, - улыбается адъютант. - А в ритуал вы тоже верите?
К соседнему окошку подходит группа раненых пехотинцев. Всматриваюсь в их усталые лица. Это все бывшие приказчики, повара, артельщики, сапожники, зажиточные мужики. О чем они думают? На их запылённых лицах нудная апатия, тускло освещённая ещё неясно пробивающимся сознанием: спасён!
- Хлеба, слышь, не продашь? - спрашивает резкий голос.
- Нима.
- Неужто для раненого жалко? Ну, давай. Может, ещё белого есть? Нет? Ни ... у вас нет. Вы боитесь, солдаты вас разоряют.
- Нима, - робко уверяет хозяйка.
- Все пальцы, гляди, покалечило. А тебе хлеба жалко.
Из окна высовывается Болконский и обращается к раненому:
- Как же ты не понимаешь, что вас тут за день тысячи проходят. Где ж ей на всех вас напастись? У интендантства и то не хватает.
Ганеные всей гурьбой подходят к нашему окошку:
- Сахарку не отсыпешь?
У окна вырастает Старосельский и сурово обращается к рослому чернобородому солдату:
- Ты куда ранен?.. По роже вижу: все самострелы. Палечники.
- Разве ж это мысленно? - отзывается чернобородый. - Кто ж это сам себе враг?
- И без нас довольно народу зря губят, - поддерживают его мрачно другие и плетутся дальше.
- Сахару жалко, - доносится издали чья-то едкая реплика.
Свободное копирование
