Идём лугами и лесом. Земля испускает волны тёплого аромата. В потухающем воздухе чётко рисуются высокие, затихшие сосны. На цветы, на луга, на травы вместе с лучами заходящего солнца ложатся сверкающие росинки. Томным металлическим звоном рассыпается урчание жаб. Задумчиво посвистывают жаворонки. Мечтательно выкрикивают предзакатные чибисы. Солдаты украсили себя ландышами и колокольчиками и покрыли двуколки и зарядные ящики еловыми ветками. Даже в хвосты и в конские гривы вплели они зеленые листья.
- Вы слышите, чем пахнет? - потягивая носом, спрашивает адъютант.
- Пахнет хорошим отступлением, - отвечает Базунов. Медленно впивая в себя пахучий воздух, адъютант мечтательно продолжает:
- Если бы это не было напыщенно, я бы сказал, что мне хочется думать о глубоком и важном... Но я человек бездарный, я не умею думать красиво.
- Вот помрём и рассыплемся в земле, - задумчиво откликается Костров. - Станем гнилью, развалинами прошлого, и никто не вспомнит о нас. От этих мыслей мне иногда становится страшно. Страшно, что это случится. И ещё страшнее, что это может случиться сегодня, завтра, каждую минуту...
- А я бы хотел, чтобы мне было страшно, - говорит адъютант. - Но я даже представить себе не могу, что такое смерть. Может быть, это тоже такая жизнь, как ночь, как сон. Вот посмотрите: прекратилась дневная жизнь, и наступил вечер, и такая нега кругом. Так и со смертью. Мы уснём, забудем о пушках, о людях, и для нас начнутся новые странствования в каких-то других, вечерних мирах... Я не умею сказать... У меня это выходит глупо.
- Нет, я понимаю вас, - успокаивает его Костров. - Но уж это будем не мы, не Валентин Михайлович и Аркадий Александрович... А я не хочу расставаться с самим собой...
- Слушай, чего тебе скажу, - доносится из солдатской гущи голос Пухова. - Вот рождаются люди, проживут сколько-то время, поспят в постелях... Только в разум войдут, а тут опять время в землю уйти...
- А ещё мало этого, - подхватывает Семеныч. - Всякая тварь, которая как родилась - так и жить начинает. Сразу. Покормится птенчик в гнезде - и уж до самой до смерти из одной мерки хлебает. Сам себе помогает. От другого не ждёт. А человек без няньки весь век дураком. От другого ума себе ищет... И растёт, и цветёт, и в разум входит, а все в колыске, да на мамкиной жамке...
Издали показываются огоньки. Домов, по-видимому, много. Но на карте здесь глухие леса.
- Подтянись! - раздаётся команда Кузнецова.
Подходим ближе: какой-то фольварк с верандой. На веранде появляются две женские фигуры.
- Аркадий Александрович! Накиньте тужурку, - подсказывают адъютанту.
- Чего ради?
- Культура требует.
- Все равно мы некультурные люди. Если убивать друг друга можно, то отчего нельзя ходить нагишом?
- Философствовать после будете. Одевайтесь.
- Вот чудаки, - упрямится адъютант. - Мы не стесняемся забираться в чужие дома, выселять целые деревни, а тут жарко, лето... Не хочу!
- Эх, - говорит Валентин Михайлович. - Если бы я был молод, красив и холост, как вы, я бы взял мандолину, подошёл вон к тому освещённому окошку и пропел бы серенаду.
- И оттуда высунулась бы старая еврейка и побила бы вас кочергой.
Свободное копирование
