Ночью получен приказ о спешном отступлении. С раннего утра солдаты 2-го парка громят Павловского. Отбивают замки, заглядывают в погреба, шарят по чердакам. Где-то нашли мешок рафинаду. Свели племенную телку. Спустили воду в прудах и доловили последних карпов. Выкашивают остатки травы на лугах. Старосельский со злорадной улыбкой громко командует солдатам:
- В каждую щёлку заглядывайте. Чтобы ничего не досталось австриякам.
Павловский, бледный как смерть, не произносит ни слова. Наконец все уложено, упаковано, и адъютант, вскочив на своего першерона, отдаёт команду:
- На коней!
Парк, звеня и качаясь, медленно тянется по песку мимо разграбленного фольварка. На крылечке стоит пан Павловский.
Вдруг он весь задёргался, затопал ногами и закричал неистовым голосом:
- Гозбить, пся кров, жебы знаку не было! [Вдребезги, собачье отродье, чтоб и следа не было!..] ..
- Ну-ка, ребята, приложись! - гаркнул свирепо Старосельский. - Заткни ему пулей глотку!
Никто из солдат не шевельнулся. Только прапорщик Гастаковский, сделав полуоборот в седле, выстрелил из револьвера в воздух.
Павловский продолжал дёргаться, как в эпилептическом припадке, и орал, потрясая кулаками:
- Ага! В ящиках пусто!.. Пяском, пяском шелять[Песком, песком стрелять...] ... Гозбить, пся кров!.. Гозбить, жебы знаку не было!..
Парк медленно удалялся.
Сквозь глухое постукивание колёс по песчаному грушу ещё долго доносились хриплые и надрывистые проклятия пана Павловского.
- Прощальный привет от благодарного населения, - иронически ворчал Базунов.
Свободное копирование
