У нас война пересыщена трагической юмористикой. Из нескончаемых братских могил, кривляясь, высовывает голову наша дурацкая пошехонская бестолочь.
Сегодня из штаба корпуса получено срочное сообщение:
«К 1 часу дня полный головной парк 61-й артиллерийской бригады со всеми своими снарядами поступит в ваше распоряжение. Передайте снаряды 5-й парковой артиллерийской бригаде в Янове. Инспектор артиллерии Клейненберг».
К часу ночи 61-го парка ещё не было. Только в полчаса третьего, почти на рассвете, явился командир тылового парка 61-й бригады поручик Хрусталёв и предъявил следующее предписание от командира 61-й парковой бригады:
«Получили ли вы снаряды и сколько? По новому распоряжению из штаба корпуса вы откомандировываетесь в состав 9-го корпуса и поступаете в распоряжение командира 70-й парковой артиллерийской бригады. Отправляйтесь немедленно в Белгорай и узнайте от командира 70-й парковой бригады, какие имеются у него распоряжения относительно вас».
- Вы, господа, понимаете что-нибудь? - изумлённо пожал плечами Базунов. - Может быть, вы, поручик, разъясните мне, в чем дело?
- Я ничего не знаю, - ответил поручик Хрусталёв. - Вчера в управлении вашей бригады была получена телеграмма, что по приказанию из штаба третьей армии мой парк прикомандировывается к Кавказскому корпусу. А сегодня на рассвете приказание это было изменено, и мне было объявлено, что парк мой прикомандировывается к девятому корпусу и поступает в ваше распоряжение.
- А снаряды у вас есть?
- Никак нет. Всего шестьдесят гранат и сто пятьдесят тысяч ружейных патронов.
- Значит, парк не полный?
- Куда там? У нас во всей бригаде полного парка не наберётся.
- А у меня имеется распоряжение получить у вас полный парк, перевезти его в Янов и сдать пятой парковой бригаде.
- Ничего не понимаю, - пожимает плечами поручик. - Ведь от нас в Янов рукой подать. Проще было бы прямо направить меня в Янов.
- Вот то-то и оно! И я ничего не понимаю. Главное, что вся эта переброска не имеет ни малейшего смысла, потому что снарядов у вас нет. А я уже распорядился выслать сюда сводный отряд из двух моих тыловых парков для перевозки ваших снарядов в Янов. Теперь надо отправить ординарца с приказанием вернуться сводному парку в Домбровицу и там дожидаться новых распоряжений. Придётся экстренно послать ординарца с запросом к инспектору артиллерии. Это затянется до завтрашнего вечера.
- Я готов ждать хоть целый месяц, - говорит Хрусталёв, - но что мне делать с людьми? Как прокормлю я лошадей?
- Вам что сказано? - в сотый раз переспрашивают поручика.
- Мне приказано перейти в распоряжение семидесятой парковой бригады. Откомандировывается не головной, а тыловой парк - вместе со всеми людьми, лошадьми, прапорщиками и двумя младшими врачами - медицинским и ветеринарным. Дальнейшее распоряжение получить от вас, полковник.
- Но мне ничего не приказано, кроме того, чтобы снаряды из вашего парка перевезти в Янов и передать пятой парковой бригаде. Других предписаний у меня нет.
- Позвольте, полковник. Как же быть? У меня на руках четыреста нижних чинов, триста лошадей и шесть офицеров. Ни денег, ни фуража, ни провианта у меня нет. Этапный комендант от меня отказывается, потому что я командирован к вам. Вы меня принять не хотите. Где же мне довольствоваться? Я ведь не самостоятельная единица. . Придётся заниматься грабежом.
- Не советую, - говорит сквозь зубы Базунов. - В случае жалоб со стороны населения я вас предам суду.
- Тогда зачисляйте меня хотя бы на временное довольствие. Вы сами понимаете, что это - единственный логический выход.
- Ваше кормление обойдётся мне в день не меньше как по четыреста рублей. Не могу же я отдавать такие рискованные распоряжения на основании каких-то неясных догадок. Я должен подождать ответа из штаба корпуса.
- А пока?.. Пока, что мне делать?
- Пока?.. Будем пока смотреть сквозь пальцы. Я - на вас, вы - на прапорщиков, прапорщики - на взводных, взводные - на нижних чинов. Тогда все как-нибудь устроится... Кстати, в каком положении сейчас ваша артиллерийская бригада?
- Одна батарея была захвачена в плен. Из остальных орудий восемь было подбито, штук шесть износилось. В Ржешове их кое-как починили. И теперь на позиции две наших батареи.
- Так что от бригады осталось меньше половины?
- Да, одна треть. На нашем участке огонь германской артиллерии достиг ужасающей силы: шестидесятипудовые снаряды лились дождём...
- А штыков сколько?
- После боя от всей дивизии осталось полторы тысячи. Когда перешли через Сан, подтянулось ещё две тысячи.
- И это все?
- Да. В нашей дивизии из четырёх полков - Холмского, Красноставского, Луковского и Седлецкого, - то есть из шестнадцати тысяч штыков, уцелело не больше четырёх тысяч.
- Долго вы оставались под огнём?
- Трое суток. Бой начался на рассвете 19 апреля, а уже к трём часам дня три батареи должны были уйти с позиции. Из трёх остальных стреляла только одна, потому что прекратился подвоз снарядов.
- Снаряды иссякли?
-Да.
- А в соседних дивизиях?
- В шестьдесят третьей дивизии было ещё хуже. Эта дивизия была разбита под Праснышем и пополнена ополченцами. До января её ничему не обучали. Потом переправили в Галицию. Винтовки дали только за две недели до боя... То же и восемьдесят первая дивизия. Она стояла под Перемышлем и оттуда сразу переброшена была в Мезо-Лаборч...
- А у нас писали, - говорит адъютант, - что восемьдесят первая дивизия...
- Ну, знаете! - раздражённо перебивает Хрусталёв. - Читал я то, что пишут в газетах и донесениях, и видел то, что происходит на деле... Отошли на заранее укреплённые позиции - писали о нас. А подошли мы к Вислоке, там не только позиций - хотя бы пол-аршина проволоки было. Когда мы уже были на Сане, вспомнили проволоку прислать. И что же? Вся она, конечно, германцам досталась...
- Что же мы - готтентоты какие по сравнению с Европой? - спрашивает адъютант.
- Мне кажется, что халатны мы больше оттого, что видим бесцельность нашей работы. Вот возьмём сегодняшний случай. На рассвете получили мы телеграмму. С четырёх часов бьёмся, волнуемся, тащимся по пескам, а толку никакого. Мы ругаем Мусселиуса, Мусселиус ругает инспектора артиллерии, инспектор, в свою очередь, ругает ещё кого-то. Каждый рад бы сделать как можно лучше, да вся машина ни к черту...
Вы думаете, артиллерия нас не ругает? Наверное, по сту раз на день повторяет:
«Черт бы их взял, этих парковых бездельников! Сидят себе в Белгорае, снарядов не возят, а мы тут пропадай из-за них». А пехота ругает артиллерию. Я сам слыхал, как пехотные офицеры прохаживались по адресу артиллеристов: «Белоручки проклятые! Выпустят пятнадцать снарядов - и снимаются с позиции. Вот и вся подготовка артиллерийская».
- Но ведь кто-то же продаёт? - горячится доктор Костров. - Где-то сидят же ещё Мясоедовы... Отчего нет винтовок у ополченцев? Ведь это - не пушки. За десять месяцев ружья можно бы заготовить!
- Не успеваем. Не по плечу нам размах войны. Ружейных заводов мало. Каждый день мы теряем на поле сражения десять тысяч винтовок. В месяц около трехсот тысяч ружей. А все наши оружейные заводы в месяц изготавливают пятьдесят пять тысяч винтовок. Значит, ежемесячно количество наших штыков уменьшается на двести сорок пять тысяч. То же с артиллерийскими снарядами. При максимальной продукции мы вырабатываем пятнадцать тысяч снарядов в месяц, а расходов - втрое, вчетверо больше.
Поздно вечером получена телеграмма от инспектора артиллерии: «Немедленно откомандируйте 61-й парк по месту службы. Телеграфируйте, получен ли вами полный парк артиллерийских снарядов от ю-го корпуса. Инспектор артиллерии 9-го корпуса Клейненберг».
- Вот кабак! - всплеснул руками Базунов. - Ну, что с ними делать?..
Свободное копирование
