28 апреля
При моем пробуждении мысли обратились к тем приятным и дорогим для сердца и памяти минутам, которые я провел с милой моей тетей в деревне.
Я думал о ней, об Анри, об этом несчастном Леоне Ризенере. которого женитьба лишила всех чувств, с нею связанных, если только он вообще когда-нибудь испытывал их, ибо из художника он превратился в поденщика. Я называю его так для того, чтобы сказать, что он отдался целиком материальной стороне жизни, и притом самым печальным образом; он действительно тащит на себе самую тяжелую ношу, какую только можно нести,— семью и дом, который следует поддерживать, и в нем не осталось ни малейшей искры стремления к духовным интересам или к своей профессии. Впрочем, мысль о его нынешнем положении отрывает меня от собственных утренних размышлений.
Я говорил себе, что уже десять лет прошло с тех пор, как я в последний раз был во Фрепильоне. Приблизительно в конце мая 1844 года, после моего последнего пребывания там (обычно это бывало весной и осенью), я поехал повидать г-жу Гис, жившую в Арсенале, и встретил там свою тетку, приехавшую лечиться. Я сам приехал в эти места, чтобы кончить картину для церкви Сен-Луи. Женни сопровождала меня. С тех пор я во Фрепильон не возвращался. В августе тетка решила лечь в больницу предместья Сент-Лнтуан, и я едва-едва убедил ее выбраться оттуда.
Размышляя о свежести воспоминаний, о волшебных красках, какими они одевают для нас давно прошедшие дни, я восхищался этой бессознательной работой души, которая, восстанавливая былые отрадные мгновения, отстраняет и отбрасывает в ту минуту, когда вновь переживаешь их, все, что уменьшает их очарование. Я сравнивал этот род идеализации (так как, несомненно, именно с ней имеем мы здесь дело) с впечатлением от наиболее прекрасных созданий воображения. Великий художник концентрирует впечатление, отбрасывая ненужные, отталкивающие или глупые детали; его мощная рука размещает и устанавливает, добавляет одно, отбрасывает другое и, таким образом, использует нужные ему предметы. Он движется в своем собственном владении и дает вам пир на свой собственный лад. У посредственного же художника в работе чувствуется, что он ни над чем не хозяин; он не оказывает никакого воздействия на все это нагромождение заимствованных материалов. Какой порядок может он внести в произведение, где все господствует над ним самим? Он робок на выдумки и рабски подражателен; таким образом, вместо того чтобы идти путем воображения, отбрасывающего то, что вызывает отвращение, он предоставляет последнему равное место, а иногда и преобладающее, ибо он одержим рабской покорностью, когда копирует. Поэтому все в его работе кажется нелепым и смутным. Если в ней и появляется какая-то крупица значительности и даже очарования, в уровень с той степенью личного вдохновения, какую ему дано внести в свою компиляцию, то и в этом случае всегда напрашивается сравнение с жизнью, какова она есть, с этой смесью проблесков привлекательного и отталкивающего, из которых она состоит.
Как в нескладной композиции моего полухудожника, где плохое заглушает хорошее, так и мы сами в потоке жизни едва ощущаем эти мимолетные мгновения счастья, настолько они бывают испорчены неприятностями, связанными с каждым отдельным ее моментом. Может ли человек сказать, что он был счастлив в такое-то мгновение своей жизни, кажущееся в воспоминании восхитительным? Несомненно, что именно благодаря этому воспоминанию он отдает себе отчет в счастье, которое он должен был испытать. Но в действительности в самую минуту этого предполагаемого счастья чувствовал ли он себя счастливым? Он был подобен человеку, у которого в саду зарыто сокровище, а он о нем не знает. Можно ли назвать такого человека богатым? Не больше чем того, кто счастлив, не подозревая об этом или не зная, до какой степени он счастлив.
Чистые радости, которыми я наслаждаюсь здесь, не говоря уже о том, как мало привлекают меня удовольствия сильных мира сего, освобождают меня от обязанности продолжать это рассуждение.
Свободное копирование
