Суббота, 19 ноября
Сегодня утром видел Флери, Галеви и затем Жизора.
Сегодня вечером смотрел у Жиго фотографии с гравюр Маркантонио из собрания Дельсера. Неужели абсолютно необходимо вечно восхищаться, как совершенством, этими изображениями, полными ошибок, неуклюжими и часто даже не являющимися работой самого гравера? Вспоминаю, как я был поражен этой неприятной манерой, когда весной сравнивал эти гравюры с фотографиями, сделанными с натуры.
Я видел Трапезу у Симона — знаменитую и много раз воспроизведенную гравюру. Нельзя себе представить сцены холоднее! Магдалина, поставленная в профиль перед Христом, буквально вытирает ему ноги длинными, свисающими с ее головы лентами, которые гравер выдает за ее волосы. Ни малейшего чувства умиления, неотделимого от подобного сюжета! Ничего от кающейся блудницы, от ее роскоши и красоты, положенной к ногам Христа, который хотя бы по виду должен был выразить ей какую-то благодарность или по крайней мере взирать на нее с добротой и снисходительностью. Остальные присутствующие так же холодны и бесчувственны, как и два главных действующих лица; они существуют совершенно отдельно друг от друга; даже столь необычайное зрелище не сближает их и не соединяет группы, дабы поближе вглядеться в него или поделиться тем, что они о нем думают. Один из них, находящийся ближе всего к Христу, делает смешной и ничего не выражающий жест. Кажется, что одной рукой он обнимает стол. Его рука чуть ли не шире всего стола, и это несоответствие, ничем не оправданное, да еще в самой видной картине, увеличивает нелепость всего остального. Сравните с этой глупой передачей сюжета, одного из самых трогательных в евангелии, полного возвышенных и нежных чувств, богатого контрастами, где сопоставлены прелесть этой красавицы в расцвете юности и сил, эти старцы и, наконец, зрелые мужи, перед которыми ей не стыдно унизить свою красоту и покаяться в своих заблуждениях,— сравните, говорю я, то, что сделал из этого божественный Рафаэль, с тем, что сделал Рубенс? Последний не пренебрег ни одним штрихом. Сцепа происходит в доме богатого человека; многочисленные слуги окружают стол; Христос сидит на самом видном месте, с приличествующим ему спокойствием; Магдалина в избытке чувств влачит по пыли свои парчовые одежды, свои покрывала, драгоценности; ее золотые волосы, струящиеся по плечам и беспорядочно спадающие на ноги Христа, не кажутся пустой и ненужной подробностью. Сосуд с ароматами представляет собой верх роскоши, какую только можно себе вообразить, ибо ничто не может быть слишком хорошим или богатым, чтобы быть положенным к ногам властителя природы, снисходящего к нашим ошибкам и слабостям! А зрители! разве могут они оставаться равнодушными при виде этой распростертой в слезах красавицы, ее плечей, ее груди, ее слегка поднятых и блестящих глаз? Они переговариваются, указывают на нее друг другу, смотрят на всю эту сцену с оживленными жестами, одни с почтительным и удивленным видом, другие с некоторой долей лукавства. Вот она, естественность, и вот он, мастер! Мы принимаем все, завещанное нам традицией, как нечто священное, мы смотрим чужими глазами. Первыми попадаются на удочку художники, которых легче одурачить, чем публику, менее просвещенную и довольствующуюся тем, что ей преподносит современное искусство, совершенно так же, как она довольствуется хлебом из булочной. Но что сказать о благочестивых дурнях, глупо копирующих все оплошности мастера из Урбино и возводящих их в образец красоты? Эти несчастные, которые не одушевлены ни малейшим чувством, цепляются за смешные или уязвимые вещи, имеющиеся у самого большого таланта, и непрестанно подражают им, не понимая, что слабые или недоработанные части являются лишь неудачным аккомпанементом к тем прекрасным частям произведений, уровня которых они бессильны достичь.
Свободное копирование
