Суббота, 21 мая
Все утро писал пастелью львов и деревья, зарисованные мной накануне в зоологическом саду; около четверти третьего появились мои гости; Пьерре показался мне очень изменившимся... Почему встреча с двумя такими старыми друзьями, такая непринужденная в этом месте, под этим небом, среди расцвета весны, не дает мне той полноты счастья, какую я, несомненно, почувствовал бы раньше? Я ощущал в себе неудержимые движения этого чувства, которого у них не было; передо мной были свидетели, но не друзья. Я повел их в дом, затем в лес. Ризенер принялся критиковать излишнюю отделанность моих маленьких картин, отчего, по его мнению, они много теряют в сравнении с тем, что дает набросок или более непосредственная и быстрая манера работы. Может быть, он прав, а может быть, и ошибается. Пьерре возразил, вероятно, из противоречия, что вещи должны быть переданы так, как их чувствует художник, и что интерес, возбуждаемый картиной, стоит выше всех этих качеств мазка и передачи. Я ответил ему наблюдением, занесенным несколько дней назад в эту книжку, а именно, что эскиз кажется более эффектным, чем законченная картина, которая всегда бывает немного испорчена окончательной отделкой; однако гармония и глубина выразительности возмещают этот недостаток.
У дуба Приер я показал им, как отдельные части кажутся более выразительными и т.д.,— словом это история Расина в сравнении с Шекспиром. Они мне напомнили, с каким жаром несколько месяцев тому назад я стал перечитывать или заново смотреть в театре Цинну и несколько пьес Расина; они признались, что помнят волнение, какое испытали, когда я говорил об этом.
После обеда они рассматривали фотографии, которыми я обязан любезности Дюрье. Я заставил их проделать опыт, который я невольно проделал сам два дня тому назад: он состоял в том, что после просмотра фотографий, сделанных с обнаженных моделей, из которых одни были хилыми, другие с чрезмерно развитыми и мало приятными на вид формами, я положил перед ними гравюры Маркантонио. Мы все испытали неприятное чувство, близкое к отвращению, при виде его небрежности, манерности, неестественности, несмотря на достоинство стиля, — единственно, чем можно было восхищаться, но что не восхитило нас в эту минуту. И действительно, если гениальный человек воспользуется фотографией так, как следует ею пользоваться, он поднимется до недоступной нам высоты. Именно, глядя на эти гравюры, признаваемые шедеврами итальянской школы и вызывавшие бесконечные восторги всех художников, чувствуешь справедливость слов Пуссена, что «Рафаэль — осел в сравнении с древними». До сих пор это механическое искусство оказывало нам только дурную услугу: оно нам портит шедевры, а само не дает полного удовлетворения.
Свободное копирование
