Эжен Делакруа. Дневник - 490

Пятница, 20 мая

Чтобы попасть на заседание Совета, отправился в омнибусе Лионской железной дороги; это напомнило мне путешествия времен моей молодости. Природа при поездке железной дорогой производит совсем другое впечатление. Забравшись в свой уголок в купе, вы погружаетесь в приятную мечтательность, вас не тревожат ни эти постоянно выходящие и входящие пассажиры, ни движение лошадей, а виды окружающей природы гораздо быстрее сменяются перед вами.

Приехав в скверном настроении в зоологический сад, я сперва сильно опасался дождя; почти решил вернуться тотчас же после заседания, но, доехав до ратуши, узнал, что заседания не будет.

Позавтракал на площади и, подкрепившись, пошел пешком в зоологический сад; сделал этюды львов и деревьев для картины Ринальдо, несмотря на очень мешавшую мне жару среди очень неприятной публики. Наконец уехал в без четверти два и возвратился по берегу реки домой.

Вид реки и ее берегов всегда восхищает меня, когда я возвращаюсь; чувствую, как мои цепи падают с меня. Мне кажется, что, переступая за рубеж этой воды, я оставляю позади всех глупцов и все свои неприятности.

За завтраком прочел статью Пейса, который рассматривает Салон в целом и пытается выяснить общую тенденцию современного искусства. Он совершенно справедливо находит ее в стремлении к живописности, которую он определяет как явление низшего порядка. Конечно, это было бы так, если бы дело шло только о том, чтобы действовать на глаз зрителя простым подбором линий и цветом,— можно сказать, простой арабеской. Но если в композицию, представляющую уже интерес своим сюжетом, вы вносите еще расположение линий, усиливающее впечатление, светотень, действующую на воображение, цвет, соответствующий характеру изображаемого, вы разрешаете тем самым гораздо более трудную проблему, и (снова повторяю) вы творите в высшем смысле этого слова; это та же гармония и ее комбинации в применении к единой мелодии. Он сам называет музыкальной тенденцию, о которой говорит, но он относится к ней отрицательно, а я нахожу, что она достойна похвалы не менее, чем всякая другая.

Это его друг Шенавар внушил ему свои идеи об искусство; именно он считает музыку низшим искусством; это ум чисто французский, который именует идеей лишь то, что может быть выражено словами; что же касается таких идей, которые не передаваемы словами, то он вообще изгоняет их из области искусства. Но даже если признать, что в художественном произведении рисунок есть все, то и тогда ясно, что нельзя довольствоваться простой и чистой формой. В этом контуре, который его совершенно удовлетворяет, есть грубость или грация; контур, сделанный Рафаэлем пли сделанный Шенаваром, будет действовать на нас совершенно различно. Что может быть более смутного и необъяснимого, чем это впечатление! Неужели надо устанавливать степень благородства в чувствах? Это именно то, чем занялся ученый, но, к несчастью, слишком холодный Шенавар. На первое место он ставит литературу, за ней следует живопись, музыка идет последней. Может быть, это и было бы справедливо, если бы одна из них вмещала в себе все остальные искусства или могла бы их заменить. Но если вам надо словами описать картину или симфонию, вы легко сумеете дать о них общее понятие, из которого читатель извлечет все, что сможет; но на самом деле вы не дадите никакого точного представления об этой симфонии или об этой картине. Созданное для глаза надо видеть, созданное для уха надо слышать. Написанное для произношения произведет в устах оратора большее впечатление, чем в устах обыкновенного чтеца. Великий артист, если можно так выразиться, преобразит отрывок тем, как он его произнесет... Смолкаю.

Фульд советует мне напечатать в том виде, в каком они есть, мои размышления, мысли, наблюдения; мне кажется, что это больше подходит для меня, чем статьи ex professo. Для этого мне надо будет переписать их все — каждую на отдельном листике — и постепенно складывать их в папку. Тогда я смогу в свободное время отделывать одну-две из них, и через некоторое время у меня соберется целая связка, как у ботаника, который идет, собирая по пути в один и тот же баул цветы и травы, сорванные в сотне различных мест каждый раз с особым чувством.

День, когда были Пьерре и Ризенер.