1 апреля
Первый раз я воспользовался своим пропуском в Итальянскую оперу. Странное дело: мне было невероятно трудно решиться па это, но, очутившись уже в театре, я был очень доволен. Плохо только, что я встретился там с тремя людьми и все они попросили разрешения побывать у меня. Один из них—Ластейри, который хочет занести мне свою книгу о витражах; второй — Делеклюз, который хлопнул меня по плечу с дружественностью, не совсем понятной со стороны человека, который мало льстил мне своим пером и в течение почти тридцати лет пробирал меня в каждом из своих писаний о Салонах. Третьим лицом, выразившим желание посетить меня, был молодой человек, которого я где-то видел, но я не мог припомнить ни места, ни его имени; эта забывчивость мне свойственна.
Воспоминание о прекрасной музыке (Семирамида) наполняло меня довольством и сладкими грезами весь следующий день, 1 апреля. В душе и в чувствах у меня осталось лишь впечатление величия, которым полно это произведение. На сцене — манера исполнения, заранее всем известные финалы, шаблоны игры охлаждают воображение, но моя память, когда я нахожусь вдали от актеров и театра, дает единство всему, и несколько божественных пассажей переполняют меня восторгом и вместе с тем вызывают в памяти времена моей улетевшей молодости.
На днях Риве зашел повидать меня и, глядя на мою Маленькую Дездемону у ног отца, не смог удержаться от того, чтобы не запеть Se il padre m'abbandona (если отец бросит меня), причем слезы выступили у него на глазах. Какое счастливое для нас обоих было время. Я был ниже его в смысле нежности и многого другого; как жалко мне теперь, что я не поддерживал этой дружбы, такой чистой и бескорыстной. Он бывает у меня с удовольствием, в этом нет сомнений, но слишком много времени и различных обстоятельств легло между нами. Несколько лет назад он сказал, вспоминая эту эпоху Манта и нашей близости: «Я любил вас, как любят любовницу».
У итальянцев, поющих теперь в пустом зале, есть в труппе некая Крювелли; о ней мало говорят в свете, но она талантливее, чем Гризи, восхищавшая всех, когда театр Буфф был еще в моде.
При появлении Россини никто не подозревал одного обстоятельства, которое не было отмечено и критиками, несмотря на множество их, а именно: до какой степени он является романтиком! Он порывает со старыми формулами, воплощенными до него в величайших образцах. Только у него мы встречаемся с этими патетическими интродукциями, этими столь быстрыми пассажами, вкратце обрисовывающими перед душой целую ситуацию, вне всяких условностей. Это единственное свойство в его таланте, которое не поддается подражанию. Он не колорист в духе Рубенса. Я постоянно слышу толки о его таинственных пассажах. В остальном он гораздо грубее или банальнее и в этом смысле напоминает фламандцев, однако всегда сохраняет итальянскую грацию и даже ею злоупотребляет.