25 января
В композиции влияние основных линий громадно. У меня перед глазами Охоты Рубенса, среди прочих — Охота на львов, гравированная Сутманом, где одна львица, прыгая на глубины, натыкается на копье обернувшегося назад всадника: видно, как гнется копье, вонзаясь в грудь разъяренного животного. На переднем плане сбитый с лошади всадник — мавр: его лошадь тоже опрокинута и уже настигнута громадным львом, но животное с ужасной гримасой оборачивается к другому из бойцов, плашмя растянувшемуся на земле, который, собрав последние силы, вонзает в тело чудовища кинжал устрашающей величины; он как бы пригвожден к земле одной из задних лап чудовища, которое, почувствовав, как его самого пронзает лезвие кинжала, раздирает ему в клочья лицо.
Вздыбившиеся лошади, взвихренные гривы, тысяча подробностей, отвязавшиеся щиты, запутавшиеся уздечки — все это сделано для того, чтобы поразить воображение, да и выполнено превосходно. Но общее впечатление неясно; глаз не знает, на чем остановиться; он испытывает ощущение страшного беспорядка. Искусство как бы недостаточно позаботилось о том, чтобы при помощи осторожного расположения частей или путем известных самоограничений еще более усилить результат такой изобретательности гения.
Наоборот, в Охоте на гиппопотама композиция деталей отнюдь не обнаруживает такого полета воображения. На переднем плане изображен крокодил, который по живописи представляет собой шедевр мастерства, хотя в смысле движения он мог бы быть интереснее. Гиппопотам, герой сцены, представляет собой животное настолько бесформенное, что никакое мастерство не в силах сделать его сколько-нибудь сносным. Движение нападающих собак передано очень энергично, но Рубенс часто повторял этот мотив. С точки зрения повествовательной эта картина во всех отношениях должна показаться ниже предыдущей; но благодаря способу расположения групп, вернее, той единственной группы, которая образует собой всю картину, воображение получает толчок, который возобновляется каждый раз, как взглянешь на картину. В то же время в Охоте на львов воображение неизменно приводится в состояние неуверенности из-за рассеянности света и неопределенности линий.
В Охоте на гиппопотама земноводное чудовище занимает центр картины; всадники, лошади, собаки — все с яростью устремляются к нему. Композиция представляет собой примерно то же крестообразное построение, что и в андреевском кресте, с гиппопотамом посередине. Человек, опрокинутый на землю и лежащий ничком в камышах под лапами крокодила, продолжает линию света вниз, что препятствует верхней части композиции слишком выпячиваться над нижней. Но что ей дает ни с чем не сравнимый эффект — это большой кусок неба, обрамляющий сцену с двух сторон (в особенности с левой, совершенно оголенной) и сообщающий целому, в силу простоты этого контраста, совершенно исключительное движение, разнообразие и вместе с тем несравненное единство.
Свободное копирование
