По наступлении весны я ездил на Вильный порог, куда пригласил Ивашевского, бывшего депутатом от ведомства путей сообщения при следственной над Капгером комиссии. Оказалось при осмотре местности, что канал в обход Вильного порога был построен не на том месте, где он был показан на Высочайше утвержденном генеральном плане работ по порожистой части Днепра, а на том, которое указано было на подробном чертеже, утвержденном бывшим Департаментом проектов и смет. Нет сомнения, что {этот последний чертеж должен был служить руководством при производстве работ. Что же касается до обвинения следственной комиссией, что означенный} канал построен по такому направлению, что на магистральной линии канала находится скала, о которую барки, вышедшие из канала, будут разбиваться, оказалось, что сажен на 300 ниже устья канала действительно есть скала, лежащая по направлению его магистральной линии, которое и отмечено Ивашевским на скале особым знаком, но на этом 300-саженном протяжении Днепр образует весьма широкий плес, в котором течение весьма незначительно, и потому барки, вышедшие из канала, могут быть остановлены в плесе в весьма дальнем расстоянии от скалы. Все геодезические действия произведены были мною самим в присутствии Ивашевского, Капгера и других инженеров. На письменный запрос, сделанный мною Ивашевскому, на чем основывала следственная комиссия, при которой он был депутатом, свое обвинение по неправильному устройству Вильного канала, он отвечал, что комиссия утверждала только то, что оказалось и при моем осмотре, именно, что канал устроен не на месте, указанном на Высочайше утвержденном плане работ по порожистой части Днепра и что по направлению магистральной линии канала ниже ее находится скала. Но Ивашевскому, как члену общего присутствия правления IX округа, было известно, что место для канала изменено в подробном чертеже, одобренном Департаментом проектов и смет, и он, как инженер и депутат со стороны ведомства путей сообщения, обязан был объяснить комиссии, что барки, вышедшие из канала, не будут разбиваться о лежащую ниже скалу. Таким образом, обвинение против Капгера и по этому предмету оказалось неправильным.
Чтобы не возвращаться более к этому следствию, я теперь же расскажу, чем оно кончилось. Следственное дело слишком на 600 полулистах было мною представлено Клейнмихелю по возвращении моем в Петербург в мае 1849 г. и передано им в аудиториат Главного управления путей сообщения.
Брат Капгера, сенатор Иван Христианович, заявил мне свое полное неудовольствие, упрекая меня в том, что я своим исследованием доказал, что брат его бесплатно употреблял лоцманских лошадей для своих разъездов и своих лошадей кормил лоцманским овсом. Он говорил, что все начальники это делают, а полковые командиры делают и хуже, и нельзя ставить в преступление одному то, что делается всеми и никем не считается преступлением. Я отвечал, что не мною были придуманы пункты обвинения против его брата, что они были выведены наружу первым следствием, а Клейнмихель поручил мне преследовать все доказанные следствием пункты обвинения, в числе которых были и вышеупомянутые. Я не понимал, как мог брат Капгера быть недовольным произведенным мною следствием, тогда как меня можно было бы обвинять в излишнем снисхождении к его брату. Сенатор Капгер не мог не понимать, как важно для участи его брата то, что главные против него обвинения были мною вполне опровергнуты.
Представленное мною следственное дело было рассмотрено в аудиториате Главного управления путей сообщения только осенью 1849 г., по возвращении моем из венгерской кампании{}. Председатель аудиториата А. И. Рокасовский, члены его И. М. Бибиков и другие говорили мне, что в аудиториате называли меня {Христом} Спасителем, и некоторые передавали мне это с видимым неудовольствием, которое происходило, вероятно, вследствие того, что моим следствием опровергалась необходимость предания Капгера военному суду, что уже было решено аудиториатом по рассмотрении им дела {представленного следственною над Капгером} комиссией. Они меня обвиняли в излишней снисходительности, но я просил, чтобы мне указали, в чем именно она заключалась и в чем произведенное мною следствие было неполно, и на это не получал ответа.
Не знаю, доволен ли был Клейнмихель моим исполнением этого поручения; он, по своему обыкновению, не говорил о порученных им делах с лицами, их исполнявшими, когда они уже представили письменные донесения, не говорил со мною и о произведенном над Капгером следствии. Но нет сомнения, что и он находил меня слишком снисходительным следователем и годным для производства следствий только над теми лицами, которых он желал видеть по возможности оправданными. На докладе аудиториата, последовавшем по рассмотрении представленного мною следственного дела, Клейнмихель положил резолюцию: арестовать Капгера на две недели с содержанием на гауптвахте.
Каналы, устроенные для обхода порогов, я мог осмотреть только в конце апреля. Для этого осмотра я выехал из Екатеринослава вечером так, чтобы, переночевав в Лоцманской Каменке, отправиться на другой день рано утром вниз по Днепру. Генерал-майор Семичев поехал со мной; в Каменке ему доложили, что для нас приготовлены два судна, именно: барка, обыкновенно употребляемая на Днепре шириною в 8 саж., и так называемая берлинка шириною в 4 саж. Первая была не совсем прочной постройки и по своей неуклюжести плохо слушалась руля, который называется на местном наречии стерлом. Вторая же была очень прочной постройки и удобная для поворотов. Семичев, никогда не плававший ни по порогам, ни по каналам, а ездивший, для осмотра работ по {устройству последних, по} берегу, не имел понятия о недостатках большой барки и потому выбрал ее для нашего плавания, желая показать мне, что и такие барки удобно проходят по каналам; берлинке же приказано было следовать за нами.
С нами отправились несколько инженеров, заведовавших работами, и, кроме их, назначенный на место находившегося под следствием майора Капгера подполковник Ивановн, человек очень разумный, к сожалению вскоре умерший, и инженер капитан фон Дортезенн, отличавшийся весьма благородным характером и большим общим образованием в сравнении с его товарищами. В три месяца, проведенные мною до конца апреля в Екатеринославе, я успел хорошо узнать его, и он мне очень полюбился, так что я, постоянно шутя с ним, уговаривал его сделаться совсем русским и называл его не Отобальдом Вильгельмовичем, а Антоном Васильевичем. Впоследствии Дортезен перешел в VIII (Кавказский) округ путей сообщения, участвовал в экспедициях против горцев и, вследствие полученной им тяжкой раны, вышел в отставку с небольшой пенсией, которою умел обходиться, живя в продолжение 7 лет за границей. Когда биржевой курс наших кредитных рублей сильно упал, а заграничная жизнь очень вздорожала, пенсия его оказалась недостаточной, и он снова вступил в службу; ему поручено было на особых правах улучшение Харьковского шоссе, а при открытии работ по Курско-Азовской железной дороге, он назначен был инспектором этой дороги, с оставлением и при прежней должности.
Прошло почти 20 лет со времени моего знакомства с ним в Екатеринославе, и он показался мне не тем, каким я его знавал прежде. Он сделался болтуном; много говорил о себе и постоянно заявлял неудовольствие на свое положение, хотя по обеим исправляемым им должностям получал значительное содержание. Возвратясь осенью 1870 г. из довольно продолжительного заграничного отпуска, которым пользовался для излечения болезни, он нашел разные злоупотребления по приему для шоссе, в его отсутствие, материалов и заявил о них начальству. Инженеры, им обвиняемые, доставили бывшему начальнику управления шоссейных дорог и водяных сообщений князю Щербатову{}, {который мною описан в главе "Моих воспоминаний" за 1871 год}, письменные приказания Дортезена, из которых было видно, что последний приказывал деньги, употребленные им и его подчиненными на разъезды по приисканию нужных для ремонта шоссе материалов, возвращать себе и им и для этого показывать число рабочих на шоссейные работы больше, чем действительно их было употреблено. Эти приказания отдавались не словесно и не в виде частных записок, а форменными предписаниями за номерами. Немецкая аккуратность была при этом соблюдена до мелочности; так, если было кем-либо употребляемо на разъезды 3 руб., то в месячном списке добавлялись 6 рабочих по 50 коп. каждому. Щербатов, недовольный Дортезеном, вероятно, потому, что с последнего взятки были гладки и что он не допустил бы Щербатова до невыгодных для казны распоряжений, показал эти предписания исправлявшему должность министра путей сообщения графу Владимиру Алексеевичу Бобринскому, который передал их мне и просил совета, что делать при этом случае. Я отвечал, что, по моему мнению, следует об управлении Дортезена судить по результатам, которые состояли в том, что он каждый год представлял многие десятки тысяч рублей сбережения против того, что издерживали его предшественники, притом не только не запуская, но еще улучшая шоссе; что давать предписания о замене разъездных денег запискою большего числа рабочих, чем то, которое действительно было употреблено, конечно, неправильно, но самая мелочность этих расчетов и откровенность, с которою Дортезен действовал, доказывают, что во всем этом не было с его стороны желания нажиться на счет казны. Я уговорил Бобринского не давать хода делу, при рассмотрении которого пострадал бы честный человек, тогда как большая часть взяточников, а их легион, не подвергаются никаким взысканиям.
При преобразовании корпуса инженеров путей сообщения из военного в гражданское устройство, Дортезен, как офицер, бывший в сражениях против горцев, сохранил военный чин с переводом в военные инженеры. Постоянно недовольный своей судьбой, он в начале 1871 г. неоднократно уверял меня, что если бы он действительно перешел на службу в военное инженерное ведомство, то получал бы и гораздо большее содержание, и вскоре мог бы получить отставку с весьма значительною пенсией. Несмотря на мое возражение, что он жестоко ошибается, я, управляя Министерством путей сообщения, вскоре получил отношение товарища генерал-инспектора по инженерной части генерал-адъютанта Тотлебена{} с просьбой о дозволении Дортезену перейти на службу в военное инженерное ведомство, на что я немедля согласился с большим удовольствием, потому что мне надоели его нескончаемые жалобы и претензии, {которые, вместе с вышеприведенными нелепыми его распоряжениями о записке числа рабочих людей на шоссе в большем числе против употреб ленного в действительности, показали мне его глупость}. Он был вскоре переведен, и я с того времени потерял его из виду.
Свободное копирование
