В Ленинграде мы были встречены двумя майорами сугубо чекистской наружности, усажены в «Клейнбусс» и доставлены на Финляндский вокзал.
По дороге я с интересом смотрел на столь мне когда-то дорогой, а ныне совершенно чужой город, и отметил маленького гимназистика в форме, очень похожей на старую, осенившего себя крестным знамением.
Недавно я читал в одной финской газете, что Финляндский вокзал совершенно перестроен, но в 1955 году он выглядел так же, как в 1922‑м, когда я отбыл с него в последний раз в Финляндию. Только, кажется, буфет и зал для ожиданий обменялись местами.
Максимов и Пушкарёв в сопровождении сержанта отправились в город, я же с другими спутниками остался на вокзале, бродя туда и сюда и рассматривая публику.
Теперь я стал туристом, а не действующим лицом, и с любопытством туриста рассматривал окружающих меня людей. Особенно примечательного ничего не было: люди как люди, но, конечно, они отличались от гельсингфорсских обывателей.
Во время моей прогулки по перрону ко мне подошёл человек по-европейски одетый, что ещё больше подчёркивалось торчавшей изо рта трубкой.
— Домой едете, в Финляндию? — спросил он.
— Да, — ответил я, несколько изумившись, так как считал, что мало чем отличаюсь от окружающей меня толпы.
— А эта женщина тоже с вами едет? — продолжал мой собеседник, мотнув головой в направлении Марьянмаа.
— Да, и женщина тоже, нас пять человек, но двое пошли в город. — Желаю вам счастливого возвращения, — сказал мой собеседник и отошёл, потягивая трубку.
Однако через некоторое время он опять подошёл ко мне и пригласил пойти с ним в буфет и выпить пива.
— Я хочу вас угостить, — сказал он.
Я поблагодарил и отказался, сославшись на сидевшего в стороне лейтенанта.
— А наплюйте вы на него, — посоветовал мой собеседник, — я иду в буфет — приходите туда, я буду вас ждать.
Я побоялся воспользоваться любезным приглашением и укрылся под крылышком моего чекиста, никогда, мол, не знаешь, на что можешь нарваться.
Тем временем вернулись наши экскурсанты, полные впечатлений и покупок, состоявших главным образом из бутылок и закусок. Они осматривали лавки на Невском проспекте и выражали недоумение ассортименту товаров: они попали в лавку, продававшую картофель и шампанское, других товаров в лавке не было. У Елисеева на Невском было всё или, во всяком случае, то, что нам требовалось в данный момент.
В 7 часов шёл наш поезд на Выборг и мы, погрузившись заблаговременно, расставили наши бутылки и банки с консервами и нарезали хлеб лейтенантским ножиком. Когда поезд тронулся и мы взяли стаканы, уговорив лейтенанта и сержанта разделить нашу трапезу, перед нами предстал человек в форменных штанах и в белой рубахе, лет сорока.
— Что, друзья, домой едете? Разрешите пригласить вас к нашему столу.
Вы знаете, вам до чёрта повезло, я с этим поездом еду в Порккала вывозить наши войска, так что могу довести вас до Гельсингфорса.
— Это невозможно, — заметил наш лейтенант, — у нас на «Лужайках» (пограничная станция, бывшая «Нурми») церемония передачи финским властям.
— Ну, если у вас церемония, то я сделать ничего не могу, но до Выборга поезд идёт два часа, и мы смело можем вместе выпить и закусить, чтобы зафиксировать наше приятное знакомство и заодно отметить радостное событие.
В соседнем купе сидело человек пять советских офицеров, любезно с нами чокнувшихся, и мы, оставив им «заложником» Васю Максимова, вернулись в наше отделение. Успокоив лейтенанта заверением, что не собираемся напиваться, мы закусили и стали ждать прибытия в Выборг.
Я ехал по местам, где прожил немало лет, хотелось их увидеть, но было темно и ничего не видно.
Свободное копирование
