Глава пятидесятая
НА 11‑М ЛАГПУНКТЕ
На 11‑м лагпункте всё для меня шло как по маслу, я получил хорошее спальное место в административно-техническом бараке.
Моим соседом был очень симпатичный испанский красный офицер Родригец, бывший во время испанской Гражданской войны начальником штаба полка. После поражения красных он, имея коммунистические симпатии, уехал в Советский Союз, но пребывание в нём подействовало на него отрезвляюще, и теперь он был на пути в франковскую Испанию.
В заключении он находился недавно, и, по его словам, причина его задержания заключалась отчасти в выраженном им желании ехать на родину, а отчасти в интригах и доносах, процветавших в испанско-эмигрантской среде в Москве. По профессии он был архитектор.
Группа испанцев была невелика, человек 12; несколько из них были бойцами Красной испанской армии, другие — подросшие дети испанских рабочих, увезённых Советами в 1938 году в Россию; несколько человек принадлежали к «Голубой дивизии», дравшейся против большевиков в составе Германской армии и под напором англичан и американцев, отозванной на родину с Ленинградского фронта. Несмотря на такую разницу во взглядах, все они были объединены идеей — попасть «домой» и держались, видимо, дружно. Затруднение с их отправкой заключалось в отсутствии дипломатических отношений между Советским Союзом и Испанией, вследствие чего все переговоры велись через Международный Красный Крест, что задерживало дело.
Познакомившись ближе, я обнаружил, что они, как и я, не совсем уверены, что им удастся выбраться из России; бывшие красные опасались, кроме того, что Франко, по примеру Тито, не пожелает их принять. Как ч узнал позже из газет, большинство испанцев добралось до Испании, но не знаю, были ли среди этих счастливцев мои потьминские товарищи.
Главную массу контингента составляли немцы с Воркуты, которые получали в посылках всё необходимое для футбола и ежедневно на большом плацу разыгрывали футбольные матчи. Следующие по количеству румыны и венгры тоже с Воркуты и Инты. Большинство поляков уже уехали, но несколько, в том числе мой доктор, оставались в ожидании документов из Москвы.
Были ещё бразильянцы и аргентинцы, но это «оказалось несерьёзно», так как они были фактически натурализовавшимися в этих странах немцами, приехавшими перед войной в Европу к родным и забранные в Германскую армию.
Египтянин-же был настоящий, так же как и двое индусов. Был один датчанин и один норвежец. Этот норвежец принадлежал к финскому меньшинству, живущему на севере Норвегии, и был наследственным коммунистом. Работая в движении сопротивления против немцев, он был ими изобличён и арестован, но бежал вместе с тюремным сторожем в Мурманск. Там их арестовали и отправили в Ленинград, где после произведённого следствия обвинили в желании заняться шпионажем и дали им по 15 лет. Товарищ его, сломленный тяжёлыми испытаниями, умер в лагере, а Освальд Фуримо-Хатью выдержал, несмотря на туберкулёз лёгких. В то время, когда судьба свела меня с ним, он жил хорошо, получая ежемесячные посылки от Норвежского посольства в Москве и делясь ими с нами. Датчанин Нильсен получал посылку через Германский Красный Крест.
Граждане коммунистических стран ничего не получали. Я принадлежал к ним. Красный Крест потерял меня из виду, и посылаемые женой посылки из Финляндии возвращались ей обратно за ненахождением адресата. Это было обидно, так как питание на лагпункте было плохое. Был так называемый «вольный буфет», где за два рубля можно было получить горячее блюдо неважного качества, но для этого требовались деньги, которыми я не располагал.
Работать мы ходили на мебельную фабрику, производившую обеденные столы, платяные шкафы, стулья и спальные диваны образца 1903 года. За работу платили, и многие заключённые довольно хорошо зарабатывали. Мне как инвалиду, согласно новым гуманным правилам, полагалось работать только четыре часа в день — от 8 часов до 12, в 12 часов был обед и после него я был свободен. К сожалению, в столярном деле я понимал мало и заработать им не мог.
Кроме иностранцев в лагере было много балтийцев, маньчжурцев, а также русских, которые были тоже предназначены к освобождению. Среди заключённых я встретил немало старых знакомых с Инты. Тут были граф Келлер, принц Негро-Понти, о. Александр Герасимов и другие, помнившие меня по Интинскому КВЧ, но которые не сохранились в моей памяти.
Среди русских я обнаружил одного человека из Гельсингфорса, я именно некоего Диму Мейснера. Он принадлежал к петербургской состоятельной семье и до революции служил в Преображенском полку. В 1940 году, считая положение в Финляндии после Зимней войны и тяжёлых капитуляционных условий мира безнадёжным, он использовал своё немецкое происхождение и переехал в Германию, где устроился в отделе пропаганды. По ликвидации Германии большевики вывезли его в Россию, пропустили через контрольный лагерь и через несколько месяцев выпустили, поселив на жительство в каком-то колхозе и юго-восточном районе республики. Будучи весьма слабого здоровья, Мейснер не мог заработать в колхозе и жил из милости, вызывая нарекания других колхозников.
Он стал хлопотать о выезде в Финляндию, для чего связался с Финляндским посольством, которое было себе верно: оно сразу сообщило ему, что сделать ничего не может за неимением его бумаг. Однако переписка с посольством не была для Мейснера безрезультатной, он, правда, не смог через него связаться со своей семьёй, но зато большевики обратили на него внимание, Мейснер был арестован, награждён 15 годами принудительных работ и оказался в Дубровлаге.
При мне он сидел в КВЧ и распределял газеты для чтения, относясь к этому занятию весьма серьёзно.
Позже, уже после моего возвращения на родину, Мейснер выскочил в Западную Европу. Его выхлопотал сын, живший в Швеции и ставший шведским подданным. Семья Мейснера после войны перебралась в Австралию, куда после продолжительных хлопот уехал и он. К сожалению, освобождение не принесло Мейснеру счастья, вскоре по прибытии в Австралию он захворал, подвергся операции и умер на операционном столе.
Фуримо-Харью, Мейснер и я составляли дружную компанию, в которой Харью играл весьма значительную роль, так как располагал посылками и угощал нас по вечерам чаем с чем-нибудь вкусным. Спасибо ему.
Позже, когда Мейснер находился у сына в Швеции, ему удалось встретиться с Харью, приехавшим в Стокгольм из Норвегии.
Свободное копирование
