Путешествие в страну всевозможных невозможностей - 171

Глава сорок девятая

ДУБРОВЛАГ

Станция Потьма лежит на Московско-Рязанской железной дороге; отсюда идёт лагерная ветка, на которой расположены лагпункты, а в самой Потьме находится пересылка Дубровлага. Во время моего туда приезда Дубровлаг как лагерь свёртывался, так как леса, повалом которых он занимался, кончались. Ряд лагпунктов был уже закрыт, другие переходили на ширпотребное производство. Район, в котором лагерь был расположен, принадлежал Мордовской Автономной Республике, и управление лагеря находилось в столице этого псевдо-государства, в Саранске. Мордва, племя финно-угорского происхождения, несмотря на то, что чуть не 1200 лет жило в великорусском окружении, сохранило много своих особенностей, среди которых можно считать главными язык и национальное платье, причём оно не является маскарадным, но носится в быту.

Между прочим, эти красивые вышитые костюмы и передники были очень популярны у русских барышень в период перед революцией и носили название «мордовских». Конечно, при советской власти мордовский национальный костюм потерял в декоративности за невозможностью достать нужный материал, но всё же одежда мордовских женщин носит другой характер, в особенности в отношении головных уборов и белых онучей с лаптями.

По размеру пересылки, я думаю, лагерь вряд ли насчитывал больше 50–60 тысяч человек. Кроме того, по пересылке было видно, что лагерь старый. Бараки были в плохом состоянии и заселены постоянными рабочими бригадами, так что для пересылаемого контингента была поставлена громадная брезентовая палатка, рассчитанная человек на 200–300.

В момент моего прибытия она имела всего 10 обитателей. В отдельной зоне находился неизбежный «изолятор», в который помещали прибывающих иностранцев, обыкновенно через день или два отправляемых на один из лагпунктов для дальнейшего следования на родину в этапном порядке.

В этот «изолятор», маленький и неудобный, был по прибытии водворён и я в компании нескольких польских граждан, по большей части украинской национальности. Эти мои компаньоны уехали на другой день на 7‑й лагпункт, откуда, по слухам, не сегодня-завтра должен был уйти большой этап в Польшу. На место уехавших поступила новая партия настоящих поляков, которые тоже быстро улетучились. Затем, по рассказам аборигенов, мимо пересылки проследовал ожидаемый «польский поезд», и наступил перерыв в поступлении новых контингентов.

«Изолятор» был снабжён радиорепродукторами, и я имел возможность прослушать речь прибывшего в Москву Финляндского президента Паасикиви, вещавшего о придуманной им «линии» и просившего отпустить «домой» финских военнопленных. Так как никаких финских военнопленных в Совдепии не было, то можно было предположить, что речь шла о нас.

 Речь была выдержана в восторженно-дружественном тоне, в котором финские политические деятели продолжают произносить свои речи и до сего дня, когда я пишу эти воспоминания. Впечатление от речи несколько портило щёлканье вставных зубов оратора. Впрочем, учитывая возможность моего возвращения домой, я готов был простить не только это, но даже и подхалимский тон речи.