Последний этап Свердловск–Москва шёл на этот раз через Казань. По этой дороге я ещё не ездил. При посадке в столыпинские вагоны мы обратили внимание, что все плохие постройки, серые заборы, всё, что оскорбляло эстетическое чувство путешественника, было прикрыто громадными щитами с лозунгами. Дальше до самой Москвы грязные и серые железнодорожные будки, почерневшие станционные постройки были освежены — двери и наличники дверей и окон были окрашены охрой на воде и клейстере. Это улучшало их вид.
Конвой объяснил нам, что это сделано для «дураков‑англичан», так буквально они их и назвали. На наш недоумённый вопрос, каких англичан это касалось и откуда они здесь взялись, нам было сообщено, что в Свердловск приезжали представители английского города Бирмингема во главе с мэром, так как этот город и Свердловск были шефами друг друга. Мы посмеялись над потёмкинскими деревнями современности. Должен отметить, что постройки станций и поселений на нашем пути были в исключительно плачевном и непрезентабельном состоянии. Растрёпанные крыши из почерневшей соломы, полуразвалившиеся хозяйственные постройки вряд ли могли кого-нибудь обмануть наличниками, покрашенными охрой. Впрочем, того, кто хочет быть обманутым, обмануть нетрудно. Но в общем мы не совсем поняли, почему Бирмингемскую делегацию везли этой дорогой, а не через Горький и Киров. Там виды из окон живописнее и постройки лучше.
Мы интересовались, как выглядит Казань, но проехали её как-то так, что ничего кроме запасных путей, мастерских и каких-то грязных построек не видали. Вообще серый цвет доминировал, и если что-нибудь действительно было выкрашено, то, как правило, в шаровый цвет (известка с сажей).
В Москву мы прибыли около двух часов дня. Конвой забрал двух чехов и объяснил нам, что их везут на пересылку в Бутырскую тюрьму, а я и ехавший с нами поляк-украинец будем направлены на Красную Пресню. Красная Пресня была мною описана уже несколько раз и в старом, и в новом виде, так что больше останавливаться на этом я не буду. В этот раз я просидел на ней полторы недели.
Своей дальнейшей судьбы я не знал, но предполагал, что буду отправлен в Потьму и в этих своих предположениях не ошибся.
Во время моего пребывания на пересылке была объявлена амнистия всем лицам, отбывавшим наказание в связи с войной и осуждённым по статьям 58–3 и 58–2, то есть за сотрудничество с врагом и за измену родине. Насколько мне помнится, в амнистии была какая-то оговорка, но теперь я её забыл. Однако, во всяком случае, эта амнистия означала освобождение очень больших контингентов, и мой 043‑й лагпункт предположительно должен был опустеть.
На пересылке мне запомнился один старый матрос Царского времени, плававший на линкоре «Император Павел I». Мы с ним делились воспоминаниями флотской службы и жизни в Гельсингфорсе, где он потерял сердце у какой-то финской прачки и даже хотел на ней жениться, но революция перевернула все его планы, и он ушёл с флотом в Россию. Всё шло хорошо, пока я не спросил его, по какому поводу он попал сюда и куда его везут.
Тут меня ожидала неожиданность; мой собеседник совершенно серьёзно сообщил мне:
— Это, видите ли, произошло благодаря моему дару отводить злых духов. Я думаю, Вам известно, что и болезни, и житейские несчастья, и всё дурное я жизни человека причиняют злые духи, и вот мне дан дар их отводить. Для этой цели я внутренне напрягаюсь и набрасываю на них мысленно обручи, которые усилием воли отвожу в сторону, препятствуя им, таким образом, совершать зло. Мне и Сталин являлся, но я и с ним справился. Только он мне отомстил, посадив в лагерь. Но эта месть вздорная, дух мой остался свободным, и я использую каждую возможность для борьбы со злыми духами.
Сейчас я по дороге в Казань из Института имени профессора Сербского (больница для душевнобольных). Я уже раз там был, но доктора отнеслись к моим способностям очень поверхностно, они не поверили в мой дар, хотя я на их глазах произвёл опыты над сошедшими с ума людьми, и им явно стало лучше. Они, правда, записали мои объяснения и сказали, что для них это новость и что они должны изучить этот вопрос. Теперь они, видимо, увидели, насколько я прав, и выписывают меня в Казанский институт в качестве инструктора по лечению душевнобольных.
Сумасшествие тоже вызывается злыми духами, раньше их называли бесами, и Вы как человек образованный, вероятно, знаете из Евангелия, как Христос изгонял их из людей. Я не претендую быть Христом, я простой человек, но дар мой от Господа Бога. Коммунисты — они безбожники и слуги злого духа, ну вот они меня и преследуют.
Выслушав всё это и ещё несколько философских рассуждений в этом роде, я убедился, что имею дело с душевнобольным человеком, которого везут в сумасшедший дом. На другой день мне пришлось убедиться, насколько такой человек может оказаться опасным в, так сказать, «социальном отношении».
Контингент камеры состоял из молодых людей, большинство которых знали, что представляет собой этот человек и, разговаривая с ним серьёзно, за его спиной посмеивались и подшучивали. Мы сидели в той части тюрьмы, население которой выводилось гулять во дворики, устроенные на крыше дома, и вот, когда нас вывели на прогулку, мы с огорчением заметили, что небо заволочено тучами и вот-вот пойдёт дождь. Услышав разговор по этому поводу, наш чародей улыбнулся и сказал:
— Ну, эта беда невелика, я вам тучки сейчас раздвину, и вы погреетесь на солнышке, только надо посмотреть, где оно, чтобы знать, где тучи раздвинуть.
Некоторые улыбнулись такому заявлению, а многие громко рассмеялись и, не обращая больше внимания на старика, заходили, как обычно, и круг по дворику, ведя прерванные разговоры. Старик между тем отошёл в сторону, устремляя глаза в то место неба, где должно было быть солнце, и, сжав кулаки, стал слегка вздрагивать. Через несколько минут тучи разошлись, и нас залило яркими тёплыми лучами солнца.
— Ну, вот теперь пользуйтесь солнышком, его на время нашей прогулки хватит. А вы надо мной смеётесь… Ах вы, маловеры!..
Впечатление это произвело необычайное. Об усмешках не было и помину. Все стали серьёзными и с уважением поглядывали на старика, присоединившегося к нам и снова начавшего рассказывать о своих Гельсингфорсских воспоминаниях. По возвращении в камеру люди разбились на группы и вполголоса обсуждали происшедшее. Несколько человек, сидевших около меня, рассуждали на тему: «Есть много на свете, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам».
Моё пребывание на Краснопресненской пересылке заняло 10 дней, когда я наконец был вызван на этап и поехал в Потьму в расположенный там Дубровлаг.
Свободное копирование
