Глава сорок восьмая
ЛЁД ТРОНУЛСЯ
Лёд тронулся за день до моего отъезда из лагеря, когда в Потьму было отправлено двое югославских подданных, бывших русских эмигрантов, нашедших пристанище в Югославии после Крымского разгрома. Один из них был Сомов, бывший офицер Императорского конвоя, фамилии другого не помню.
Моя беседа с Ланге кончилась очень поздно, я долго не мог заснуть.
В знаменательный для меня день проснулся, не выспавшись. Моё путешествие должно было начаться в 6 часов утра, предстояло пройти около 7 километров до станции железной дороги, откуда поезд должен был доставить меня на Пойму для дальнейшего следования. Следования? Куда? Да, Господи помилуй, конечно, домой, в Финляндию!..
Придётся побывать в Пойме, но вряд ли формальности продлятся долго. Сегодня 15 августа, неделю положим на путешествие, ну, скажем, 10 дней, да там ещё недели две на оформление, так что буду рассчитывать приезд к 15 сентября. Урра! Урра! Урра!
Так думал я, идя прелестной лесной дорожкой из лагеря на станцию в сопровождении молодого симпатичного надзирателя. Впрочем, мне в тот момент всё казалось симпатичным. На станции поезда ждала небольшая группа бедно одетых колхозников, едущих на какую-то работу, и с десяток школьников, едущих в школу в Пойму.
Пассажирского вагона в составе поезда не было, и мы погрузились в товарный, перемазанный известью. Первый этап пути на волю был не комфортабелен: поезд был сцеплен дурно, вагон било, и мы прыгали, натыкаясь друг на друга и пачкаясь в извести. К счастью, путешествие было непродолжительно.
Мы вышли из поезда. Обычная в это время в Сибири утренняя свежесть сменилась жарой, и мы подошли к канцелярии пересылки, обливаясь потом. Здесь надзиратель оставил меня на дворе и исчез в каком-то непрезентабельном доме. Через некоторое время он вернулся и сообщил, что сдал меня и мои документы по назначению, что он желает мне всего хорошего и удаляется по своим делам, мне же предлагает посидеть здесь на завалинке, пока меня не вызовет начальство. На мой вопрос, когда это начальство придёт, он сказал, что к 9 часам, а сейчас половина девятого. С этим он удалился.
Часов у меня не было, спросить время было не у кого, и я после продолжительного ожидания пошёл в дом. Там часов тоже не оказалось, а спрошенная мною о времени особа женского пола сказала, что, по её соображению, должно быть часов 11. На вопрос о начальнике и его прибытии она мотнула головой на дверь и сказала:
— Вот он.
В дверях появился молодой офицер в чине младшего лейтенанта с туго набитым портфелем. Осведомившись о моём деле и фамилии, лейтенант порылся в портфеле, вытащил какие-то бумаги и, полистав их, сказал:
— В ближайшие дни вы поедете в Москву, пока же поживёте на пересылке… Вы знаете, где она? Вы там сидели пару месяцев.
— Да, но я не знаю, где пересылка расположена в посёлке.
— На этой же улице, только ближе к вокзалу. Мне некого с вами послать, вы подите туда и скажите, что я вас послал, они вас примут.
— Покорно благодарю, — сказал я, — не мог бы гражданин младший лейтенант мне сказать, в каких целях я еду в Москву и в чьё распоряжение.
— Это лежит за пределами моей компетенции; в имеющихся у меня бумагах цель не указана.
Я поблагодарил и вышел. На пересылке надзиратели встретили меня, как старого знакомого и без малого, поблагодарили за добрую память. Я объяснил им, что хоть мои воспоминания о них и весьма приятны, но пришёл я сюда отнюдь не навестить старых знакомых, а самому поселиться на пересылке до отъезда в Москву.
Они, со своей стороны, осведомились, не уехали ли немцы, с которыми я был, на родину, где и как мы провели это время, и в заключение заявили, что принять меня на пересылку без бумаги от начальства не могут и предлагают пойти погулять часок-другой, а за это время придёт начальство и всё выяснится.
Я согласился, что пересылка, являющаяся фактически филиалом тюрьмы, не может принимать к себе людей на основании выраженного ими желания, и вышел на улицу, убедившись вместе с тем, что ощущение времени у особы, сидевшей в канцелярии пересылки, было неверно: часы вахты показывали всего 10 часов.
Пройдя взад и вперёд по пыльной немощёной улице и насладившись «свободой», я решил подождать начальство у входа в пересылку, чтобы не получить упрёка в «злоупотреблении свободой».
Здесь на небольшой скамеечке я поместился рядом с относительно молодой, но очень изношенной женщиной. Я вступил с ней в беседу и узнал, что моя собеседница — колхозница, приехавшая из Европейской России навестить мужа, находящегося в лагере. Женщина была скупа на слова, говорила неохотно, и наша беседа кончилась. Наступило обеденное время, что я мог определить по бурчанию в пустом желудке, да и соседка моя подлила масла в огонь, достав из платка горбушку хлеба, которую и начала жевать.
— Покушайте, — предложила она мне, протягивая отломанный кусок, — хлеб пустой, не осудите, издержалась на дорогу, почитай, все деньги проездила, дорого всё страсть, а наши колхозные доходы известны, почитай, что ничего, да и мужа вот посадили, дома детей трое, тётке оставила. Тётка говорит, дура ты, за мужиком 5000 километров едешь, будто их здесь нет. А, между прочим, их и нет. Да не затем я ехала — соскучилась, люблю очень, 7 лет замужем, а как первый год. Мне бы только посмотреть на него, 2 года не видала и ещё 3 ждать, 5 лет ему дали.
— А за что его посадили?
— За растрату. Да какая там растрата: картошки колхозной наворовал, семьято большая, а с едой плохо, ну и махнули на базар, оправиться немного, а вместо того, вот как «оправились», хуже и быть не могло.
Разговор был прерван остановившимся перед нами младшим лейтенантом, спросившим меня, почему я здесь сижу. Я объяснил в чём дело.
— Ну, это мы сейчас уладим, — сказал он, и через две минуты я действительно был принят пересылкой.
Надзиратель повёл меня на новое место жительства во вторую зону, где раньше при нас помещались воры. Бараки, в которых мы жили, были обнесены густой колючей проволокой, за которой виднелась масса разнообразного криминального элемента, напоминавшего благодаря проволочной сетке опасных диких зверей.
— Такое зверьё, — как бы отвечая на мои мысли, сказал надзиратель, — тут теперь чуть ни каждый день кого-нибудь убивают, и бежать хотят, а с вышек их бьют.
В бывшем воровском бараке было пусто, человек 10 «сук» и бытовиков производили ремонт и перестройку помещения, и мне было предоставлено поместиться вместе с ними в большой чистой камере. Народ оказался приветливый и гостеприимный, с надзирателями они были на ты и в приятельских отношениях. Они, видимо, неплохо зарабатывали, так как кроме неограниченного количества казённой еды, был и ситный, и масло, и сахар.
Свободное копирование
