Глава сорок седьмая
ЖИЗНЬ И СУДЬБА ЛАНГЕ
После революции 1917 года ряд национальных областей Царской России отпали от «Великой и Неделимой» и образовали самостоятельные государства. В числе прочих «наследств», полученных этими государствами, был и целый ряд служащих и частных учреждений, которые не пожелали уезжать с насиженных мест во взбаламученную большевизмом Россию. Немногим из них удалось устроиться в новых республиканских учреждениях, большинство было вынуждено искать заработка в частных предприятиях или изобретать возможности существования — неблагодарное занятие, в таких случаях жизнь показывает себя с трудной стороны.
С Ланге это случилось, когда он был в самом раннем возрасте и ещё не мог отдавать себе отчёта в происходящем. В довершение беды Ланге стал сиротой, потеряв в короткий срок и мать и отца. Однако ребёнок не был оставлен на улице, его подобрало католическое благотворительное общество и поместило в общежитие при одном костёле под надзором и попечением отцов иезуитов, и там он получил среднее образование.
Всё это происходило в Литве, а отец Ланге, русский чиновник немецкого происхождения, был служащим канцелярии виленского губернатора. Домашним языком в семье был русский, хотя все члены семьи владели и немецким языком, как это было принято в интеллигентных семьях Царской России. В иезуитском интернате мальчик Ланге изучил в совершенстве литовский язык и к окончанию среднего образования чувствовал себя настоящим литовцем.
Католические воспитатели, по словам Ланге, очень заботились о своих подопечных, и так как сам интернат не располагал местом для летнего отдыха, то они размещали своих питомцев на летние месяцы в частных семьях, выражавших желание взять товарища для игр своим отпрыскам или гувернёра к младшим детям. Брали их охотно, так как иезуитский колледж был известен строгостью нравов и хорошим воспитанием питомцев.
Последний год перед окончанием интерната Ланге был направлен своим воспитателем в качестве гувернёра к двум мальчикам очень состоятельной семьи, жившей в старинном замке большого имения. Вся жизнь здесь была роскошной и до некоторой степени феодальной. Хозяин и глава дома незадолго до этого умер, и дом возглавила хозяйка, весьма интересная и пышная дама с надменными манерами, но очень любезная в разговоре и обращении. В имении она проводила лето, а остальное время года жила где-то за границей и в Литве бывала только наездами.
С мальчиками Ланге быстро наладил самые лучшие отношения, но с хозяйкой чувствовал себя стеснённым и несколько терялся, когда она за завтраком или обедом обращалась к нему с каким-нибудь вопросом. В другое время дня он её не видел. Кроме того, строгое воспитание, им полученное, и режим колледжа охранили его от общения с женщинами, и он их побаивался. Дальнейшее показало, что его воспитатели были в этом отношении не совсем не правы. Примерно недели через две после его приезда, когда он вечером лёг спать в своей комнате, туда вошла хозяйка и, извинившись за столь поздний визит, сказала, что была рядом в библиотеке и заодно зашла взглянуть, как он устроен. Оглядев комнату и посмотрев в окно, она неожиданно присела на край его кровати и мягким голосом стала расспрашивать его, кто были его родители и как он осиротел. Когда он удовлетворил её любопытство, она стала гладить его волосы с выражением сожаления по поводу его судьбы и вдруг выскользнула из своего пеньюара и моментально оказалась голой в его постели.
Это произвело на него уничтожающее впечатление, его первое движение было выскочить из кровати, спасаться бегством, но это оказалось не так просто. Через минут пять возни женщина овладела им, и это первое переживание совершенно лишило его рассудка. Она ушла от него только с рассветом. На другой день за завтраком она спросила, здоров ли он, так как плохо выглядит, синяки под глазами, бледность: быть может, было бы лучше показаться завтра доктору, который как раз собирался заехать к ним посмотреть мальчиков.
Ночь повторилась, а на другой день приехал из города доктор, не нашедший, конечно, у него никакой болезни, но прописавший укрепляющее: железо-мышьяк. Хозяйка за завтраком и за обедом следила, чтобы юный гувернёр пил микстуру, и когда к столу был приглашён управляющий имением, она, указывая на свою ответственность перед патером за здоровье молодого человека, подчеркнула свою обеспокоенность его состоянием.
Через полтора месяца гувернёрские функции молодого Ланге закончились и он приехал обратно в колледж, страдая головокружениями и настолько похудевшим, что наставник не на шутку встревожился состоянием его здоровья и сказал, что получил от хозяйки самые лучшие аттестации и довольно крупную сумму денег, которая будет передана Ланге, когда он закончит образование.
Когда ему было предложено выбрать дальнейшую профессию, он выразил желание быть военным, окончил военное училище и вышел в литовскую кавалерию. Однажды на верховых состязаниях он столкнулся лицом к лицу со своей первой связью. Она была в сопровождении пожилого господина очень благородного вида. Когда Ланге подошёл чтобы засвидетельствовать своё почтение, она сделала вид, что не сразу его узнала, и, как бы вспомнив, рассмеялась и представила его своему спутнику. Так как прошло довольно много времени, то Ланге невольно отметил, что она очень постарела и из интересной женщины превратилась в даму со следами былой красоты. Ланге обладал хорошей наружностью, носил красивую форму — он был гусаром, делал хорошую карьеру и блистал на вечерах и балах литовского общества. Незадолго до войны он женился, но в этом он не был счастлив. Когда это событие в его жизни произошло, то ему казалось, что всё было вполне нормально, как бывает у всех. Однако по истечении некоторого времени один пустяшный случай заставил его задуматься, в результате чего он пришёл к заключению, что в его случае много странностей и начал внимательно приглядываться к жене и окружающей его обстановке. Случай, наведший его на такие мысли и вызвавший сомнения, был таков: идя однажды по улице и повернув за угол, он увидал шагах в 30 впереди себя жену, идущую и разговаривающую о чём-то, что он за расстоянием не мог слышать, с пожилым господином, которого он лично знал, но то, что его жена была с ним знакома, было ему неизвестно. Казалось бы, ничего невероятного и даже подозрительного в том, что его жена знакома с этим господином, как и в том, что она шла с ним по улице, не было, но Ланге вдруг почувствовал, что кровь прилила ему в голову и сердце стукнуло в груди. Прежде чем он что-нибудь успел сообразить и дать себе отчёт, у него мелькнула мысль, что жена ему неверна и именно с этим человеком. Должно сказать, что до того времени он жену не ревновал, да она и не давала ему повода к этому. Мысль о её неверности как будто кто-то подсказал.
После первого шока он решил продумать положение и, круто повернув, пошёл в другом направлении, углубившись в размышления о своём браке и всего с ним связанного. Первое, на чём он остановился, это воспоминание о том, как начался их роман, и тут он сразу заметил странность, на которую раньше не обратил никакого внимания. Он познакомился со своей будущей женой, когда ей было лет 15–16, встречался на вечерах у знакомых, танцевал и в шутку ухаживал, как ухаживают взрослые люди за молоденькими девушками. Но никакого «романа» у него с ней не было, мало того, он вспоминал о её существовании лишь когда её видел, а в промежутках между встречами никогда о ней не думал.
Когда ей исполнилось 18 лет, у него произошёл разговор с её матерью, очень почтенной и серьёзной дамой. В этом разговоре мать упрекнула его в легкомыслии и сказала, что он своими подвигами вполне оправдывает ту гусарскую форму, которую носит. Поначалу Ланге даже не понял, на какие «подвиги» намекает его собеседница, и спросил её об этом. Дама рассмеялась и сказала, что он опытный донжуан и кружит головы всем барышням в городе. Против этого она ничего возразить не может — в конце концов, это не её дело, но вот что её дочь потеряла голову и сердце — это её огорчает и беспокоит. Для Ланге это оказалось неожиданностью; он стал уверять, что и не думал кружить голову молоденькой девушке, почти девочке, что между ними даже никогда не было разговора романтического характера и т. д. На это мамаша со снисходительной усмешкой заметила, что её дочь очень самолюбива и не высказывает сама своих чувств.
Разговор с матерью произвёл на Ланге впечатление, и он стал приглядываться к девице. Однако ничего, напоминающего о любви, она не высказывала, держалась с ним ровно и спокойно. Иначе обстояло дело с мамашей: она всё время твердила Ланге о любви своей дочери к нему и о возможных трагических последствиях столь сильного чувства у замкнутой от природы и скрытной девицы.
Предоставляю романисту описывать промежуточные стадии Лангевских переживаний, но в конце концов, когда мамаша поставила вопрос ребром: либо он женится на её дочери, либо их знакомство прекратится, то Ланге почувствовал себя влюблённым и заявил, что хочет жениться. Мамаша пообещала сама переговорить с невестой и передать ему её резолюцию, что и было сделано через пару дней в утвердительном смысле.
Теперь всё это показалось Ланге до крайности странным, и в особенности то обстоятельство, что это не показалось ему странным в своё время. Нормальнее, казалось бы, договориться с девушкой, а потом поговорить с мамашей. Свадьба была отпразднована пышно, с большим числом гостей, и молодые после венца перебрались в собственное уютное гнёздышко и… вот тут-то разыгралась вторая странность: примерно с месяц после свадьбы он не мог добиться благосклонности своей супруги. Она ложилась спать в триковых туго сидящих панталонах, справиться с которыми Ланге не удавалось, так как молодая оказывала отчаянное сопротивление. Наконец ему удалось овладеть ею, но это было фактически почти насилие. Дальше всё пошло как бы нормально, но вот странная встреча, взбаламутившая душу бедного мужа. Впрочем, пройдясь по городу и несколько успокоившись, Ланге решил, что это у него шалят нервы и что, право, нет никакого основания ломиться в открытую дверь, а проще мимоходом спросить жену, откуда она знает этого господина и где она его сегодня встретила. Казалось бы, простая вещь поставить такой вопрос, но Ланге не решился его сделать дня два, выбирая «подходящий» момент, когда вопрос не покажется странным и в голосе его задающего не послышится фальшивой нотки. Наконец на третий день, во время обеда, Ланге момент показался подходящим, и когда жена наливала ему суп, он спросил как бы мимоходом:
— Ах да, совсем было забыл, я хотел спросить тебя, откуда ты знаешь господина N?
Жена, передавая ему суп, без всякой натяжки ответила: — Это старый знакомый нашей семьи, я его знаю с детства. — Отчего же он не был на нашей свадьбе, где было полгорода? — Последние годы он не бывал у нас, у него получились какие-то нелады с мамой, но на свадьбу он прислал цветы и поздравление. Впрочем, его самого, кажется, в то время не было в городе. А отчего ты меня об этом спрашиваешь?
— Потому что я тебя с ним видел пару дней тому назад на улице и удивился, так как не знал, что ты с ним знакома — это раз, а два — не мог сообразить, как ты попала в этот район города.
— Это ты обознался, — сказала жена спокойным голосом. — Я не видела господина N., вероятно, два года и вообще никогда с ним на улице не встречалась. Ты, вероятно, принял кого-то за меня.
Это заявление настолько ошарашило Ланге, что он не нашёл что ответить. Он видел её на улице на расстоянии 30–40 шагов, причём никого другого на улице не было — это был довольно глухой и тихий район. Правда, он видел их со спины, но туалет, шляпа, наконец вся фигура были его жены. Как бы то ни было, червь сомнения глубоко залез в его душу.
Дальнейшему развитию семейной драмы помешала война и предшествовавшие ей события. Как фольксдойч Ланге с женой и тёщей перебрались в Германию, где Ланге поступил в качестве офицера на военную службу. Во второй период войны Ланге попал в национальные войска SS, укомплектованные гражданами прибалтийских стран. Это была идеологически крепко сплочённая сила, дравшаяся при всех обстоятельствах не на живот, а на смерть. Последними своими боями в Курляндии они вписали своё имя в историю под названием «Курляндского котла», оказывавшего отчаянное сопротивление, когда русские и американские части были уже около Берлина. Наконец у них подошли к концу амуниция и всяческое снабжение.
Находившиеся вместе с ними немецкие части решили сдаться, но для прибалтийцев вопрос сдачи был сложнее и опаснее. Большевики считали их советскими подданными, и потому командный состав рисковал быть расстрелянным. Да и один ли командный состав?.. Пробравшись через окружавшие их советские части небольшими группами к побережью, они захватили лодки и суда, там находившиеся, и поплыли. Куда? Вот в этом вопросе мнения расходились. Некоторые хотели добраться до Дании, так как не были уверены в порядочности шведов, другие считали такое путешествие, учитывая качество лодок и судов, а также отсутствие запасов, невозможным.
К такой группе в 20 человек принадлежал и Ланге. Добравшись до Готланда, они заявились шведским властям, принявшим их вначале вполне прилично. На выраженное Ланге сомнение в возможности получить разрешение остаться в Швеции и не быть выданным большевикам шведский офицер заверил его честным словом, что дело не может принять подобный оборот. Однако честное слово шведского офицера ничего не стоило. Через несколько месяцев все эти люди были выданы советчикам с самыми гнусными подробностями, которые до сих пор заставляют меня стыдиться, что я ношу шведское имя.
Ланге рассказывал мне, что когда их под эскортом шведской полиции сажали на советский пароход, один из эстонских офицеров обратился к шведскому полицейскому офицеру и выразил ему в ироническом тоне благодарность за гостеприимство, на что шведский офицер, нисколько не смущаясь, сказал:
— Не стоит благодарности.
Эстонец развернулся и ударил его по морде так, что тот свалился. Когда позже они по пути в Ревель сидели в трюме советского парохода, к ним вошёл молодой советский офицер и спросил:
— Кто из вас дал по физиономии шведу?
После легкого колебания эстонец поднялся и сказал:
— Я.
— Пойдёмте со мной, — сказал советский офицер.
В кают-компании, куда его привели, эстонец увидал человек 10 советских военных, восседавших за столом, уставленным водочными бутылками.
— Вот этот, — произнёс приведший.
Сидевший за столом майор окинул взглядом эстонца и сказал: — Хорошо сделали. Вот вам, и передайте вашим товарищам.
С этими словами он протянул две бутылки водки, кусок колбасы и буханку хлеба. Эстонец поблагодарил и был отведён обратно в трюм к своим товарищам, где и поделился с ними подарками.
Из выданных несколько человек было расстреляно, а остальные получили по 25 лет лагерей. Здесь уместно будет отметить, что шведское социалистическое правительство предоставило право убежища около 20 000 прибалтийцам, бежавшим после захвата их стран, и выданы они не были. Но когда это убежище понадобилось людям, которые с оружием в руках дрались за свою родину, то это же правительство самым коварным образом, пообещав сперва право убежища, затем схватило их и выдало фактически на смерть.
Теперь Ланге едет в Германию к семье. Что он там нашёл, мне неизвестно, так как это было моё последнее свидание с ним. На другой день в 5 часов утра я отправился из лагеря в последний пробег по Советскому Союзу.
Свободное копирование
