Теперь я сделаю отступление и объясню то, что нам тогда не было известно и что мы узнали позже. Советское государство — государство централизованное и плановое, поэтому Москва, наметив план нашей эвакуации, дала распоряжение на местах приступить к выполнению этого плана. Как и большинство планов, он оказался трудно выполнимым в том объёме и в той форме, как он был задуман центром. А задуман он был так: иностранцы из Воркуты, Караганды и Тайшетских лагерей должны направляться в Потьму, в Дубровлаг, а оттуда в организованном порядке, по указаниям из Москвы, этапами отправляться на родину, за границу Советского Союза.
Неувязка была в том, что Дубровлаг не был готов для принятия всех этих контингентов; приехавшие эшелоны с Воркуты образовали пробку, и в этом виноват был сам центр, не успевавший подготовить документы, необходимые для отправляемых. Между тем на периферии приступили к исполнению приказания и отправили первые эшелоны в Потьму, которая по телеграфу известила лежащие на пути пересылки, что она принять людей не может и что этапы надлежит задерживать на таких пересыльных пунктах, где они могут переждать. Это распоряжение застало нас в тот момент, когда мы выбыли из Ангарлага, почему нас и сунули на пересылку Красноярского лагеря, которая, как и управление лагерем, находились на станции Пойма, название которой похоже на Потьму.
Красноярский лагерь не был в восторге от нашего прибытия, потому что мы закупорили его пересылку. Вначале руководство лагеря утешало и себя и нас надеждой, что наше пребывание там временное, и что мы вскоре поедем дальше, хотя неизвестно — куда именно. Примерно через месяц наша группа пополнилась приехавшими из Караганды. Они выехали таким же порядком, как и мы, и успели доехать до Свердловска, где и застряли. Свердловская пересылка быстро спихнула их к нам, в силу чего эти люди поехали в направлении, обратном тому, которое они предполагали, на восток вместо запада, и притом на расстояние в несколько тысяч километров. Так как и они руководствовались догадками, а ни чем-либо конкретным, то разочарование у них было ещё горше нашего.
Человек привыкает ко всему и со всяким положением осваивается. Освоились и мы. Разломанные бараки мы привели в порядок; камеры вместили по 60 человек, а некоторые даже больше. Мы устроили нары и перевели на них людей с пола, наладили кухню, избрали актив для управления нами и зажили своеобразной республикой. Чтобы как-то функционировать, пересылке пришлось пойти на компромисс: она отвела две камеры в одном из бараков для воров и для них же целую отдельную камеру с большим бараком. При таком распределении получилось, что «суки» оказались в нашей зоне, а «законники» в самостоятельной. При нашем центральном положении мы имели возможность наблюдать, с какой напряжённостью власть принуждена сдерживать свой криминальный элемент и какой антагонизм царит между «ворами» и «суками».
Между нашей зоной и воровской, между двумя тынами, снабжёнными наверху колючей проволокой, проходил как бы коридор, находившийся под прострелом двух вышек, поставленных на двух противоположных его концах. В один прекрасный день, часов в 11 утра, с этих вышек поднялась интенсивная стрельба, и мы увидали, как человек 10 заключённых с непостижимой лёгкостью перескочили 4‑метровый тын и колючую проволоку и, потеряв в коридоре двух человек убитыми, помчались через нашу площадь к бараку «сук». Но так как он был закрыт, то с проворством обезьян они влезли на крышу, выломали дыру метров в 10, раскидали брёвна потолка и, бревном же разбив трубу, стали кирпичами бомбардировать беспомощно метавшихся «сук».
Конвой был введён в зону, но, согласно правилам, без оружия, а только с палками. Пока они вытесняли «воров» сперва с крыши и затем из нашей зоны, те успели убить 4 и поранить 15 «сук».
Капитан, начальник пересылки, отправился в воровские бараки для наведения порядка. Этого ему делать не следовало: «воры» отказались выпустить его обратно. После длительных переговоров капитан был освобождён, но, видимо, пережитые им неприятные минуты стоили ему дорого: когда он выходил из воровской зоны, его лицо было красного цвета, со лба катились капли пота.
Месяц спустя я был свидетелем того, как их вели мимо нас на суд. Охрану сплошной цепью нёс взвод, державший винтовки и автоматы наизготовку. Герои торжества выглядели весьма декоративно в ярких рубашках и с пиджаками, накинутыми на одно плечо, многие со сдвинутой на ухо или на бровь фуражкой или кубанкой, в невероятно широких, сшитых из лагерных матрасов, шароварах, причём у некоторых они были из цветного кретона, что вносило ещё более пестроты в картину. Вся эта процессия медленно двигалась мимо нас. Я слышал потом, что было вынесено 10 смертных приговоров. Были ли они приведены в исполнение — мне неизвестно.
Мелкие стычки, драки и стрельба с вышек были частыми явлениями. Также много раз мы наблюдали через нашу зону из зоны воровской транспорт трупов, завёрнутых в одеяло, из-под которого торчали ноги, обычно в высоких хромовых сапогах. Так воры творили суд и расправу над своими товарищами, провинившимися перед воровским коллективом.
Для избежания неприятностей пересылочное начальство запрещало нашему контингенту находиться вне бараков в то время, когда «сук» выводили гулять на плац. Это занимало всего один час — между 11 и 12, но, видимо, и среди нашего немецкого контингента были тоже уголовные элементы, вступавшие в какие-то сделки и переговоры с русскими ворами. Должен оговориться, что ни на 034‑м, ни на пересылке ни у кого из нас никогда ничего не пропадало.
Каждая камера выбирала старшего, который наблюдал за порядком и ведал всеми административными и хозяйственными делами камерников. Моя камера выбрала меня. Я мог бы считать лестным, что 60 немцев выбрали старшим не немца, а финна, но произошло это потому, что среди контингента был ряд людей с 043‑го, где я в качестве культорга им помогал, а также с 034‑го, где я приобрёл много друзей.
Но лестность такого выбора омрачалась неприятностями бытового характера, в большой степени вытекавшими из сравнительно высокого возраста этих людей. Средний возраст был около 65 лет, и хотя большинство из них были интеллигентными людьми, но обстановка и пережитые испытания испортили их характеры, и многие из них очень опустились. Начинались пререкания из-за нежелания мыться вообще и в бане в частности, снимать грязные ботинки, когда ложишься в кровать, и многое другое, за чем я должен был следить и нести ответственность.
Здесь я наконец получил пару писем от жены, прояснивших моё семейное положение, а также заверение, что в ближайшем будущем меня ожидают домой. Однако мы всё-таки не трогались с места и терялись в догадках, отчего происходит такая проволочка. Нас томило безделье. Мы устраивали лекции, доклады, концерты, наладили оркестр, более молодые образовали две футбольные команды.
Пересылочное начальство утверждало, что для них наш отъезд ещё более желателен, чем для нас самих, так как мы забили пересылку и лагерь терпит из-за этого разные неудобства. Наконец в середине июня нам было сообщено, что больше держать нас на пересылке лагерь не может, и потому в виде компромисса нас перебросят на заштатный лагпункт Красноярского лагеря, который, правда, находится в довольно плохом состоянии, но погода стоит тёплая, и вряд ли нам придётся долго ждать своего отъезда. В один прекрасный день нас посадили в поезд, составленный из вагонов прошлого столетия, и мы тронулись в путь.
Свободное копирование
