Глава сорок пятая
ПУТЬ ДОМОЙ
Вне зависимости от политического строя русские объединяют в себе два качества, которые, казалось бы, трудно совместить, а именно незлобивость и жестокость. В большинстве случаев это вызывается отсутствием уважения к человеческой личности или, вернее, к духовной её части.
Я думаю, что это качество является последствием многолетнего рабства.
Я не читал книги Дудинцева «Не одним хлебом будет сыт человек», но, судя по названию, он бьёт не в бровь, а в глаз. Русский человек проявляет заботу в большинстве случаев только в отношении хлеба — сыт, и слава Богу. В противном случае трудно объяснить то, что было сделано с нами в последний период нашего пребывания в СССР, когда партия и правительство решили избавиться от сталинского наследия и разделаться с лагерями в той форме, в какой они были.
В первую голову нас стали лучше кормить и ввели ряд мер для улучшения нашего быта, затем пообещали пересмотреть наши дела, и тех, кто попал в лагеря и тюрьмы «невинно», освободить. Фактически было решено произвести ликвидацию двумя способами: во‑первых, путём амнистии всех лиц, преступления которых были связаны с войной, а также и тех, кто был посажен по «установкам» МГБ.
Иностранцев было решено отправить по домам, за пределы СССР. Дела лиц, не попавших в эти категории, решено было пересмотреть индивидуально, но в силу того, что главная масса заключённых как раз состояла из первых трёх категорий, то работа по реабилитации сводилась не к астрономическим цифрам, как это выглядело сначала, а только к сотне тысяч.
Когда при поездках в 1947 и в 1952 годах мне оба раза вполне официально было сказано, что я еду на освобождение, и оба раза это был обман, то это можно объяснить садизмом органов МГБ; хотели «помучить» человека сперва надеждой, а потом разочарованием. Но акция, предпринятая партией при смене режима, не имея ничего садистского, потеряла очень много оттого, что почти целый год нас мучили сомнениями, будем мы освобождены или нет?
Я лично владел нервами во время испытаний, выпавших на мою долю, но как раз за этот год потерял их в силу неопределённости положения. Что могло быть проще, как объявить людям, что они будут отправлены домой, но на организацию этой отправки потребуется некоторое время. Всё успокоилось бы, и наше начальство, и мы сами избежали бы много неприятностей и осложнений, вызванных неопределённостью положения и плохим состоянием наших нервов.
Практически начальством на местах было сделано всё возможное, чтобы погасить у нас надежду на возвращение домой. Мне, конечно, могут возразить: разве было недостаточно признаков и событий, чтобы сделать самому правильные выводы и зря не волноваться? Да, признаки и события были, но мы столько раз были обмануты, что невольно ко всему относились скептически и с недоверием.
Кроме того, кроме положительных мы могли наблюдать и отрицательные признаки. Как пример этого приведу случаи, участником которых был я сам.
Предыдущую главу я закончил нашим отъездом с 034‑го в направлении, нам официально неизвестном, но, по сведениям наиболее зорких товарищей, в наших формулярах значилось, что мы едем в Потьму. Нам было известно из писем наших товарищей, уехавших раньше, что Потьминские лагеря пропускали иностранный контингент за границу. Исходя из этого, мы считали, что находимся на пути домой. Путь, правда, был далёкий: мы знали, что этапный маршрутный поезд должен был покрыть расстояние Тайшет-Потьма не меньше, чем в пару недель. Ко всему этому мы были готовы.
Однако на вторые сутки мы рано утром остановились у какой-то станции, и поезд не обнаруживал намерения тронуться дальше. Это обстоятельство само по себе не вызвало у нас беспокойства, так как мы привыкли, что этапные поезда больше стоят на запасных путях, чем едут, но когда нам было предложено вылезать из вагонов, потому что «приехали», то мы пришли в замешательство. Куда приехали?
Ответ на этот вопрос давала вывеска на маленькой будке, изображавшей станцию, гласившая «Пойма». Это название было настолько созвучно Потьме, что мы невольно решили, что наши «зоркие» товарищи были недостаточно зорки. Ещё более странным было дальнейшее.
Как я уже упоминал, большинство из нас было в валенках, а кругом стояла весна, солнце сияло с безоблачного неба, и снега таяли так интенсивно, что местность казалась сплошным озером, на котором различные постройки и лесочки представлялись островками. Пройти нам предстояло всего километр, но за этот путь наши валенки обратились в пудовые вериги, и если мы вначале пытались находить сухие места, то к концу пути мы просто шли по воде.
Наше положение не стало яснее, когда нас завели в какие-то полуразрушенные, с выбитыми стеклами и дверями, бараки, окружавшие громадный двор, покрытый грязью и снегом. В бараках были остатки сломанных нар, на которые уселись более проворные товарищи; остальные расположились на грязном полу. Всё это произвело на нас настолько ошеломляющее впечатление, что мы даже не говорили друг с другом, а молча сидели, глядя в пространство. Когда кто-то, ходивший на разведку, вернулся с известием, что место, в котором мы находимся, есть пересылка Красноярского лагеря, то мы упали духом и поверили задним числом нашему лагерному начальству, утверждавшему, что мы просто перебрасываемся в другой лагерь.
Появившееся после пересылочное начальство не внесло ясности в положение своим заявлением, что для них мы свалились с неба, и что они понятия не имеют ни того, кто мы, ни что с нами надо делать, ни куда направить. В одном начальство держалось того же мнения, как и мы, а именно, что здесь, на пересылке, нам оставаться невозможно, так как помещение приведено в негодность уголовниками, недавно учинившими здесь бунт и разгром. Однако в этом единственном общем пункте обе стороны ошибались; мы остались на пересылке и прожили на ней 3 месяца, приведя понемногу всё в порядок собственными силами и средствами.
Свободное копирование
