В марте на солнечной стороне бараков таял снег и чирикали воробьи.
В то время к нам приезжали представители из Москвы, представители Управления лагеря, ещё какие-то представители кого-то и чего-то. Все давали разъяснения, обещания и обнадеживали скорым освобождением. После их выступлений и обещаний у нас создавались неожиданные трудности, так как люди отказывались что-либо делать, и нам приходилось применять весь свой авторитет, чтобы лагерь не оставался без топлива и воды и всё более или менее функционировало.
За несколько дней до первого апреля было объявлено, что немцы уезжают. Куда? На это лагерное начальство ответа не давало, но начальник спецчасти сказал мне, что, кажется, они едут на запад. На мой вопрос, еду ли я с ними, он ответил, что пока это ему не известно, но что списки поступают из Управления каждый день. За два дня до 1 апреля нам всем было объявлено об отъезде в ближайшие дни — как только подадут вагоны. Мы стали выпытывать, куда нас везут, но ответа не получили. При проверке по формулярам нам удалось подсмотреть, что место нашего назначения — Потьма: это означало отправку на родину, так как мы знали, что в Потьме находятся пропускные лагеря, где собирают отправляемых на родину иностранцев.
30 марта мы разместились в товарных вагонах и к ночи тронулись в путь. Я сердечно распрощался с остающимися русскими товарищами, в том числе и с Гусевым. Кое-кто из моих спутников ухитрился переговорить с конвоем и от него узнать, что этап будет длинный, что конвой наш из Новосибирска и до Новосибирска же будет нас сопровождать. Погода была сырая и туманная; мокрый снег на земле дополнял безрадостность картины и смущал нас, так как мы почти все были в валенках, промокавших, как клякспапир.
Итак, прощай Тайшет, прощай Озерлаг и всё, с ним связанное. Из мокрого снега торчали грязносерые безрадостные постройки молдаванского посёлка. Две девушки в растерзанных блузках и высоких сапогах, стоя по щиколотки в грязи, рубили комели на дрова. Кругом всё было серо, мокро и грязно. Несчастные остающиеся люди.