Путешествие в страну всевозможных невозможностей - 158

Глава сорок четвёртая

ПРИЕЗД

Утром часов в 11, хорошо выспавшись и с хорошим аппетитом, мы прошли небольшой кусок до лагеря 034‑го, который вместе с 035‑м был передан из Озерлага в Ангарлаг; он был на 100% очищен от своих обитателей и теперь заполнялся инвалидами с лагпунктов нашего отделения. Инвалиды 1 и 2‑го отделений были сосредоточены на лагпунктах, для меня неизвестных. На мой бывший 043‑й, как я позже узнал, свезли работоспособных иностранцев с других лагпунктов и, пообещав вскорости отправить на родину, зачислили в бригады, работавшие в авторемонтных мастерских. Как я слышал позже, работать эти люди не желали, что, конечно, было естественно, и на этой почве у них происходили столкновения с лагерным начальством, часто принимавшие для обеих сторон очень неприятный характер.

С прибытием на 034‑й весь 043‑й и вся моя жизнь на нём куда-то отодвинулась. Мои иностранные товарищи были уверены в близкой отправке на родину — им это писали в письмах из дому. Что касается меня, то мои предыдущие «отправки на родину» оканчивались ничем, удерживали меня от надежды. Моё состояние было какое-то странное: с одной стороны,

Я не мог не видеть, что всё изменилось, но, с другой стороны, я считал, что это изменение подобно изменению декораций в театре; на сцене был раньше сад, теперь — гостиная, а я сижу в публике, и для меня ничего не изменилось — то же кресло и тот же театр.

Начальника лагпункта не было: старый ушёл, новый ещё не вступил в должность. Ушедшим был Мишин. Более шального, грубого, бесчеловечного начальника не было во всём Озерлаге. Груб и нахален он был не только с заключёнными, но и со своими вольными помощниками. Его заместитель с украинской фамилией Яковенко был человек совершенно безобидный, но дурак. Беседуя как-то о грядущем коммунизме с группой заключённых, среди которых был и я, он выразил мнение, что при коммунизме денег не будет, а лагеря будут. Один из заключённых возразил, что коммунизм возможен только при обилии всего, а при этом условии естественно отпадёт преступность. Зачем воровать, если можно получить всего сколько угодно, а значит необходимость иметь лагеря отпадёт.

— Да, конечно, гражданам коммунистической страны они и не будут нужны, лагеря будут необходимы для иностранцев, — ответил Яковенко.

— Вот тебе и на, — не удержался я, — заманчивая картина, но я предпочитаю, чтобы при коммунизме лагеря исчезли и деньги сохранялись, и не наоборот.

Собеседование на этом закончилось. Один из присутствующих немцев, понимавший по-русски, сказал мне:

— Я думаю, этот дурак не так неправ, как это на первый взгляд кажется.

 — Возможно, — ответил я, улыбнувшись, — устами младенцев и дураков глаголет истина, не всегда, но часто.

На этом дебаты закончились.

Прочие начальствующие лица на этом лагпункте были довольно безобидные молодые люди с украинскими фамилиями, ещё не выросшие из комсомола. Возможно, что такое впечатление создавалось у меня в силу того, что никто из них никак себя не проявлял, на лагпункте никаких работ, кроме самообслуживания, не производилось, да и этой деятельностью заведовал «актив».

Кухня сразу попала в руки поваров с 043‑го, и мне не надо было задумываться, как устраиваться с едой: я её сразу получал в нужном количестве. Однако лежать на боку и плевать в потолок не было чертой моего характера.

Я тому же я не усмотрел интересных для меня людей, с которыми было бы интересно проводить время в разговорах и в ожидании. Ожидании… чего?

Тут мнения расходились. Большинство ожидало скорого освобождения, меньшинство — проведения обещанных лагерных реформ с облегчением режима, пересмотра дел и… освобождения, без малого, с извинением.

Читатель спросит, а чего же ожидал автор этих строк? А автор в тот момент ожидал письма от жены, чтобы несколько выяснить своё положение и установить, чего ему было более желательным ожидать. Твёрдой уверенности о близком освобождении во всяком случае у него не было.

Чтобы не скучать и не бродить без дела, я заглянул в культурно-воспитательную часть и сразу же понял, что настоящим хозяином как в КВЧ, так и на лагпункте, был заключённый Яков Гусев, выполнявший обязанности культорга. Это был интересный человек. Сирота с раннего детства, он был отправлен из деревни в город к какому-то «дяде», который и дядей-то ему не был, и перебивался с хлеба на квас, поощряемый к деятельности голодом и подзатыльниками. Как он научился грамоте и счёту, он сам не знал, но, по его словам, он ничего не читал и был дурак дураком. Революция 1917 года застала его унтеро-фицером Царской армии с несколькими отличиями, а ко времени Октябрьской революции он уже был активным и убеждённым деятелем коммунистической партии. Началось восхождение по иерархической лестнице с необходимостью обучаться в различных партийных школах и академиях.

Однако личного счастья Гусев в этих своих успехах не нашёл. Он женился на интеллигентной армянке, тоже партийной работнице, стоявшей значительно выше его по развитию. Находясь в кругу её знакомых и друзей, он чувствовал себя в собственном доме чужим и потерянным.

В этот период он уже был членом Московского совета. Для партийного карьеры он был очень подходящий человек — «выдвиженец», настоящий пролетарий и безусловно убеждённый коммунист. К 1938 году он уже оказался проректором Свердловского университета.

Когда Гусев рассказывал мне свою жизнь, то на этом месте я прервал его:

— Ну, братец, ты не дурак, но для такого поста, мне кажется, у тебя многого не хватает.

— Ты прав, культуры у меня не хватает, а познаний, которых я нахватался в разных партийных школах и академиях, недостаточно, но в своё оправдание скажу, что если бы ты знал нашего ректора, то я в сравнении с ним настоящий академик.

На этом карьера Якова Гусева оборвалась: он попал в очередную сталинскую чистку, прошёл горькие и тяжёлые мытарства и был приговорён к расстрелу, боролся за свою жизнь и получил замену смертной казни 20‑летним пребыванием в исправительно-трудовых лагерях. Жена его бросила и вышла замуж за другого.

Лагеря поначалу обернулись для него плохо, он попал в сплавный лагерь, где до поздней осени сидел по пояс в холодной воде, недоедал, недопивал, хворал, но своих коммунистических убеждений не оставлял.

— Почему? — спросил я его.

— Да очень просто. Тот факт, что и среди коммунистов есть сволочи, ещё не означает, что коммунизм плох как учение и система. Вот и христианство в своё время было высоким и моральным учением, а потом появились и инквизиторы, и шарлатаны, и всяческая дрянь. Дрянь, брат, от людей идёт, а не от учения. Кроме же всего прочего, вина за мной несомненно была. Я слишком высоко забрался, не по моим данным, отчего и получилось своего рода «головокружение от успехов» — вот судьба и указала мне моё настоящее место. Коммунизм тут не при чём.

Однако в лагерях Яков Гусев довольно быстро сделал карьеру, пройдя все лагерные придурочные стадии от бригадира до заведующего пищеблоком и культорга. По рассказам заключённых, он справлялся даже с Мишиным, что было делом нелёгким. Гусев был из тех немногих старых аборигенов лагпункта, которые были оставлены в качестве административного элемента. Он обладал большими сценическими способностями, имел бархатный и очень приятный баритон и был прекрасным чтецом. Гусев мне нравился, и, видимо, наши симпатии были обоюдными: через две недели после моего прибытия на лагпункт я стал художником КВЧ и ел с Гусевым из одной чашки.

Гусев рассчитывал скоро освободиться. По поводу своего «досрочного» освобождения он писал прошения к ЦК партии и лично товарищу Хрущёву. К прошениям были приложены рекомендации 13 лагерных офицеров до начальника управления включительно, но, несмотря на это, его не освобождали. На своё будущее он смотрел не очень радостно.

— В партии не восстановят, — говорил он, — не знаю, как жить буду, знаний мало, профессии нет.

— Ты, Яков, в актёры иди, — советовал я, — у тебя большой талант, и чтец ты первоклассный.

— Ты думаешь? Что ж можно попробовать, но моё здоровье плохо, съел меня лагерь, сердце никуда, жаба душит. Наверно, скоро подохнуть придётся.

— Нового сердца я тебе не обещаю, но скажу, что с жабой люди долго живут, да и доктор Гордеев говорит, что она у тебя не в сильной форме, я его спрашивал про тебя.

— Ну, там видно будет, постараюсь где-нибудь при клубе устроиться, мне ещё 6 лет до богадельни осталось, на днях 60 стукнет.

В феврале 1955 года Гусева всё же освободили, но из лагеря не выпустили, так как потребовалось подтверждение приговора из Москвы. Произошло это таким образом. В Управлении Ангарского лагеря, находившегося в Заярске, были устроены слёт отличников производства и показательные процессы освобождающихся. От нас поехали несколько человек, в их числе Гусев и доктор Гордеев.

В Ангарлаге происходили спектакли, концерты, танцы, предлагалось угощение, велись беседы, делались доклады начальствующих лиц и… судебные заседания, рассматривавшие дела лиц, представленных начальством на освобождение как отличников производства. Среди последних был и Гусев. Доктор Гордеев рассказывал мне, что Гусев на процессе не оправдывался невиновностью, а сказал, что наказание он заслужил, но что смягчающим обстоятельством является его тогдашняя малограмотность, что своим трудом в лагере он, по его мнению, искупил свою вину, в доказательство чего представил ходатайство об его освобождении, подписанное 13 лагерными офицерами, среди которых фигурировала подпись начальника Управления Ангарлага.

Прокурор со своей стороны выразил сомнение, что Гусев действительно искупил свою вину и усомнился в возможности и целесообразности его освобождения. Однако суд постановил Гусева освободить. Дел на суде разбиралось довольно много, и мои товарищи рассказывали мне о тех из них, которые им показались наиболее интересными. Из них одно осталось у меня в памяти.

Разбиралось дело молодой женщины, отрубившей топором голову своей матери. Она была приговорена за убийство к 10 годам лагерей. Там она проявила хорошее поведение, большую старательность, почему и была представлена к досрочному освобождению. На вопрос судьи, как это так случилось, что она убила собственную мать, женщина объяснила, что она сделала это потому, что мать мешала её счастью: она была против её брака с любимым человеком. Судья выразил сомнение, что родительская власть в наше время, да ещё в советском государстве, так сильна, что нет другого выхода, как убивать родителей. Однако женщину эту освободили.

Мои товарищи отметили как характерную подробность, что все уголовные, получившие освобождение, были немедленно же освобождены, тогда как «политических» направляли обратно в лагеря, где они должны были ожидать утверждения их освобождения Москвой.

 Гусеву «освобождение» принесло ухудшение его жизни в лагере. До этого освобождения он как расконвоированный мог ходить за зону

В посёлок, который был населён переселёнными сюда после войны молдаванами из Бессарабии, теперь же он был лишён этой возможности. С должности культорга он был снят. Он продолжал выполнять его функции, но полагающегося ему содержания в 400 рублей больше не получал.

Сколько времени такое неопределённое положение могло продолжаться, никто не знал.