Глава сорок третья
НАЧАЛО КОНЦА
В предыдущей главе у меня изложены события так, как они воспринимались мною тогда с моей личной местечковой точки зрения. Того обстоятельства, что за всем происходящим скрывались крупные изменения в системах и методах, я не подозревал.
Это извинительно, если учесть ту полную изоляцию, в которой мы находились, причём наше лагерное начальство прилагало все усилия, чтобы до нас никоим образом не достигали слухи о преобразованиях, амнистиях, освобождениях и так далее. Делалось это ими из боязни нарушения заключёнными трудовой дисциплины и, как следствие этого, срыва плана работ. Будущее показало, что их опасения были не безосновательны, в особенности в отношении иностранного контингента, впоследствии категорически отказывавшегося от всяких работ, кроме самообслуживания.
Практически дело обстояло так. После смерти Сталина на верхушке шла борьба за власть или за сталинское наследство. Эта борьба была проиграна Берией, который, видимо, претендовал на пост диктатора и имел к тому все предпосылки — собственные войска, тайную и явную полицию. Не мне рассказывать, как это произошло, так как я находился в заключении и руководствовался только газетами и рассказами людей, которые ничего реального не видели и не знали.
По окончании первого акта этой драмы, закончившегося расстрелом Берии и целого ряда исполнителей его предначертаний, в том числе почти всего следовательского персонала, который вёл мои дела, власть оказалась вынужденной провести меры, вытекавшие из объявления незаконными и неконституционными постановлений свергнутых лиц и тех органов министерства Государственной Безопасности, от имени которых они проводились.
Таким образом, нам было сообщено, что все дела, рассматривавшиеся Особым совещанием, будут пересмотрены; попутно будет проверено, насколько законны постановления судов и трибуналов и т. д.; короче говоря, обещали пересмотреть все дела, касающиеся 58‑й статьи с заверением, что сделанные ошибки будут исправлены. Первое, что до нас дошло, — это освобождение лиц, осуждённых по 58‑й статье, но не достигших в момент судимости 18 лет, то есть совершеннолетия. Понятно, при многочисленности контингента, находящегося в лагерях по 58‑й статье, провести быстро все освобождения не представлялось возможным, так как по структуре советского государства каждого такого освобождённого нужно было либо устроить, дав ему работу, либо в зависимости от возраста поместить в инвалидный дом.
С иностранцами вопрос тоже обстоял не совсем просто. Обыкновенно в европейских газетах говорилось о «немецких военнопленных», но практически рядовые немецкие военнопленные были раньше этого отправлены домой; оставались лишь те, которые обвинялись советской властью в «военных преступлениях». Это, конечно, вздорная классификация, так как «военных преступлений» быть не может, на войну идут убивать друг друга, и тот, кто больше убьёт, получает награды и считается героем. Категория «военных преступников» выдумана, главным образом, американцами и большевиками. Но если к военным преступлениям причислять убийства гражданского населения противника, то пальма первенства, несомненно, принадлежит американцам и после них — англичанам. Самым же выдающимся военным преступником был, несомненно, президент Труман: достаточно вспомнить Хиросиму.
У большевиков понятие «военного преступника» не совсем совпадало с американцами, и в число таковых попадали самые неожиданные люди. Так со мной сидели два немецких «военных преступника», причём один из них, Рудольф Фрейман, был переводчиком при каком-то немецком штабе, так как прилично владел русским языком. Ему была дана статья, говорившая о шпионаже, так как, присутствуя при допросах, он спрашивал и выведывал военные тайны. Другой был некто Карге, он имел § 4, гласивший о помощи международной буржуазии в борьбе с коммунизмом. Но это были частные случаи. В общем же порядке я искренне желаю американцам, введших в эту войну старинный обычай вешать потерпевших поражение противников, не испытывать это на себе, хотя это и было бы вполне ими заслуженно.
Принадлежащих к категории «военных преступников» немцев в СССР было около 12 000, и сосредоточены они были в Уральских лагерях. Главная же масса состояла из людей, захваченных в Германии после войны, вплоть до лиц, принимавших участие в Берлинском восстании. Эти люди были рассеяны по всем спецлагерям и во много раз превышали количество военнопленных. Но в целом вопрос об иностранцах разрешался для советских властей просто: всех их надо отправить домой. Зачем понадобилось придавать этой операции видимость акции со стороны соответствующих правительств, якобы выступивших с просьбой о «прощении» и возвращении на родину их подданных, — мне не понятно. Но сделано это было и в отношении финских граждан. Когда мы уже сидели под Москвой и ожидали отправки на родину, президент Финляндии Паасикиви, находившийся с визитом в Москве, просил отпустить нас домой.
Как я уже сказал раньше, в отношении советских людей эта операция была сложнее. Одновременно с этими мерами пересматривалась и переорганизовывалась вся система лагерей и их работы. Вводились три типа лагерей. Первый тип был строгий лагерь для серьёзных преступников, убийц, грабителей и др. Этот лагерь мало чем отличался от существовавших до сих пор; режим был там строгий. Второй тип — лагерь, охранявшийся конвоем, но большинство его обитателей были расконвоированы. В своей внутренней жизни и работе лагерь управлялся «Активом», выбиравшимся заключёнными из своей среды. Актив этот выделял из себя секции — продовольственную, производственную, санитарную и т. д., — ведавшие соответствующими частями. Актив из своей среды выбирал председателя и находился под контролем культурно-воспитательной части, во главе которой стоял представитель политотдела, как теперь именовался инспектор КВЧ. Актив мог приглашать на свои заседания начальника лагеря, а также офицеров, возглавлявших лагерные части, для конференции с ними, координации действий и информации. Наказания на заключённых налагались по рассмотрении проступка активом и в размере, предложенном активом.
Свободное копирование
