Я стал добиваться у уполномоченного получения почтовой карточки Красного Креста, чтобы послать весточку домой в Финляндию, но он отговаривался отсутствием указаний относительно финских граждан. В июле лейтенант Вотинов получил повышение по службе и стал начальником КВО нашего отделения, а на его место был назначен один из надзирателей, милый человек, но не успевший завоевать какого-либо авторитета. Лагерное начальство не считало нужным посвящать нас в те изменения, которые предполагалось произвести во внутри-лагерной системе, и поэтому мы многого из происходящего не понимали или толковали неверно. Мы не знали, например, что культурно-воспитательная часть станет в новой системе ключевой во всей лагерной деятельности, и вес её начальника увеличится за счёт всего остального лагерного начальства. Поэтому, зная, что я не пользуюсь расположением начальника лагеря и будучи перманентно в контрах с нарядчиком, старавшимся подставить мне подножек везде, где только он мог это сделать, я сказал Вотинову, что с его уходом и моя работа в КВЧ кончится. Вотинов на это ответил, что это возможно, но что он позаботится перевести меня культоргом на 9‑й лагпункт, а до этого попросит нарядчика меня не трогать.
Через несколько дней после ухода Вотинова один заключённый по фамилии Задоенко был назначен вместо меня культоргом, Фишзон — художником, а я оказался вообще не у дел.
Тогда начальник гарнизона предложил мне работать у него в гарнизоне в качестве художника, на что я с радостью согласился, но начальник лагеря потребовал за меня 600 рублей в месяц, поэтому из этого дела ничего не вышло.
Тут опять выступил мой антагонист-нарядчик.
— Ты всегда подозревал меня в желании причинить тебе неприятность или затруднения, — сказал он.
— Этого и подозревать не было надобности: ты делал мне дрянь, где только мог, — ответил я. — Интересно, что ты сейчас придумал.
— А вот сейчас увидишь, как ты не прав в отношении меня. Я тебе, братец, придумал такое занятие, где ты будешь при деле и ничего не будешь делать.
— Это звучит каламбуром, а как выглядит на практике, не знаю. — Выглядит это вот как. Ты знаешь, что у нас в рабочей зоне есть конюшня и там три лошади для лагерной обслуги. Там же находятся и три свиньи, фактически принадлежащие заключённым, и вот туда нужен ночной сторож, чтобы ничего не случилось. Ночью можешь спать в конюшне, а днём ты как ночной работник свободен.
— Спасибо, Костя, — сказал я. — Я ничего не имею против этой работы, но, даже зная тебя, я не думал, что ты сделаешь меня свинопасом.
— Ну, знаешь, на тебя не угодишь, я, право, думал не о названии, а о сущности. Ведь тебе буквально ничего не надо будет делать и в то же время никто на тебя не покусится, а там Вотинов устроит тебя культоргом на 9‑й, и всё в порядке.
Я проспал на конюшне дня три, когда на четвёртый день, часов в 10 вечера, туда пришёл начальник лагеря.
— Бьёркелунд! — воскликнул он в изумлении. — Что ты здесь делаешь? — Наблюдаю, чтобы свиньи, гражданин начальник, воспользовавшись ночной темнотой, не напали на лошадей, и наоборот.
— Ну, ладно, запряги мне лошадь в телегу, мне надо съездить в Азебу.
Я начал закладывать, но это выходило у меня неважно.
— Извините меня, гражданин начальник, я ещё не наловчился, через неделю буду запрягать как по маслу.
— Эх ты, — сказал укоризненно Буровцев, — вот смотри, как надо делать. И действительно в 2 минуты заложил коня, прыгнул в телегу, хлестнул вожжами и… лошадь, свободно выйдя из закладки, вырвала в силу неожиданности из его рук вожжи и, пробежав шагов 20, остановилась.
— Ну, так и я мог бы, — заметил я, бросаясь за конём. В конце концов общими усилиями мы справились с закладкой, и Буровцев, стоя на телеге и ухватившись за вожжи, уехал на рысях.
На другой день к вечеру нарядчик пригласил меня к себе.
— Знаешь, Вольдемарыч, я подумал, что, может быть, правда тебе неудобно после культоргства работать ночным дневальным на конюшне. Поэтому вот что, отдыхай и ничего не делай, я тебя не побеспокою, только старайся начальству на глаза не попадаться.
Я рассмеялся.
— Спасибо, Костя, а начальства я, между прочим, не боюсь.
Я взял из библиотеки три-четыре книги и в тени самого дальнего барака занялся чтением.
В письмах, получаемых заключёнными, сообщалось, что ожидается амнистия, освобождение всех инвалидов, что иностранцы будут отпущены на родину, лагеря будут упразднены и много других вероятных и невероятных вещей. Начальник отделения приезжал на лагпункт и обращался к заключённым:
— Хлопцы, — и дальше беседовал в тоне доброго отца-командира. Лично меня с месяц никто не тревожил. Лето — июль — было на редкость хорошее, и, лежа на траве, я перечитал русских классиков. В начале августа пришёл ко мне новый начальник КВЧ и, присев рядом, спросил, отдохнул ли я, и на мой утвердительный ответ предложил помочь КВЧ в её деятельности.
— Культурных сил у нас не так много, так что упускать возможность привлечь их к делу непростительно. Вас же все мы очень уважаем и будем рады, если вы поможете нам в работе.
Я выразил согласие, хотя, зная, что эта идея принадлежит Фишзону, заваленному заказами начальства и потому не успевавшему с лагерной работой. После месячного перерыва я оказался в той же комнате, загаженной теперь Фишзоном до крайности. Но это было не так актуально, так как само КВЧ переехало в другое помещение, большое и более комфортабельное.
Свободное копирование
