Глава сорок вторая
НОВЫЕ ВЕЯНИЯ
Я думаю, что ни один культурный народ не осведомлён так мало о том, что совершается на земном шаре, как советский. Просидев 10 лет в Советском Союзе, я не имел никакого представления о событиях в Финляндии. Как-то в 1949 году я прочёл во Владимирской газете «Призыв», что советская власть требует выдачи из Финляндии нескольких лиц, плохо обращавшихся с русскими военнопленными во время войны. В этой заметке упоминался финляндский премьер-министр Пеккала.
В течение ряда лет после этого я не знал, кто стоит у руля правления в Финляндии, но зато я неоднократно читал авторитетные высказывания руководителей финской коммунистической партии в такой форме, что можно было подумать, что именно они определяют судьбу моей страны. Ещё более сумбурные представления мы имели о международных событиях. Мы напоминали собой людей, старавшихся по игре теней на стене составить себе картину происходящих действий.
Внутренние события также не освещаются советской прессой. У человека, читающего советские газеты, создается впечатление, что в Советском Союзе, кроме усилий для выполнения и перевыполнения различных планов, решительно ничего не происходит. Ни пожаров, ни катастроф, ни преступлений — это поистине какая-то идиллическая страна счастливых состоятельных людей, решительно во всем согласных с властью. Поэтому меня не удивляет доклад, сделанный в Стокгольме какой-то шведской еврейкой о советской молодёжи, которая, в противоположность шведской, руководствуется только высокими мотивами и совершенно чужда какой-либо уголовщины. Любой «советский человек» покатился бы со смеху от такого утверждения.
В результате оторванности от общей жизни всего мира, когда случается что-либо крупное, чего власть скрыть не может, это является полной неожиданностью для населения. Наступивший 1954 год оказался весьма богатым такими неожиданностями, из которых разрешение для иностранцев получать посылки Красного Креста и писать письма за пределы Советского Союза была для нас, заключённых, одной из самых приятных и ошарашивающих. Пошли разговоры о возможности возвращения на родину, об амнистии, но все эти предположения делались очень осторожно, вероятно, из боязни «сглазить».
Практически же дело обстояло так. Ещё в 1952 году стали по лагерям собирать австрийцев и направлять их в Потьменский лагерь для отправления на родину по заключении мирного договора с Австрией, но ничего конкретного об их судьбе нам не было известно. Летом 1953 года по лагерям была собрана первая партия венгров, румын, поляков, и их повезли на родину, судя по письмам, посланным ими с пути.
По содержанию посылок, получаемых, главным образом, немцами, мы могли констатировать, что некоторые из бывших раньше с нами заключённых оказались дома в Германии. В 1954 году к нам на лагпункт приехала комиссия во главе с представителем Управления лагеря, устроившая общее собрание всего контингента, на котором было объявлено, что вся политика партии и правительства в отношении нас, заключённых, признаётся ошибочной. В дальнейшем мы должны будем заниматься своим перевоспитанием и приучаться быть полноценными гражданами советского государства. Но это дело будущего, теперь же немедленно снимаются с нас номера, убираются решётки с окон бараков, которые не будут больше запираться на ночь, благодаря чему исчезнет из них вонючая параша. Положительное впечатление этого сообщения было несколько испорчено «представителем управления», неожиданно обругавшего нас всех после какого-то не понравившегося ему вопроса с места и пригрозившего репрессиями.
Незадолго перед этим до нас доползли слухи о больших восстаниях в лагерях Норильска и Караганды. Сведения эти прибыли вместе с людьми, переброшенными после восстания в наш лагерь. Создалось впечатление, что мы обязаны облегчению режима именно этим восстаниям, а не продуманной программе партийных кругов. Вскоре после первой комиссии приехала вторая, на этот раз из Москвы, сообщившая нам, что Особое совещание является неконституционным органом и поэтому ликвидируется; все же вынесенные им приговоры будут пересмотрены, но… на это потребуется время.
Все это возбудило у всех нас надежды, однако лагерное начальство всячески старалось эти надежды преуменьшить, опасаясь понижения темпа выполнения плана, а потому заговорило о «бессмысленных мечтаниях», хотя все происходившее подтверждало эти «бессмысленные мечтания». В спецчасти составлялись какие-то списки. Начали расконвоировать целый ряд категорий, в том числе людей, имевших 15‑летний срок. Поведение и обращение конвоя тоже изменились до неузнаваемости. Раньше и солдаты, и офицеры смотрели на нас волками, на наши вопросы зачастую вообще не отвечали или ограничивались минимумом необходимых слов; теперь же, когда я являлся с малярами отделывать казармы, все были до крайности предупредительны и вежливы, шутили, вступали в разговоры и так далее.
Командир батальона, у которого я когда-то красил пол, весело поздоровавшись с нами, чего раньше никогда не делал, сказал:
— Ну, скоро, старики, домой поедете к своим старухам.
Когда же мы выразили сомнение, сославшись на слова лагерного начальства, майор заявил, что рабовладельцы всегда заинтересованы в том, чтобы под влиянием ожидания скорого освобождения темпы труда их не уменьшались.
— Верьте мне, скоро все домой поедут, и мы освободимся от нашей неприятной роли цепных псов.
Два немецких военнопленных офицера, бывших в нашем лагере, и в том числе мой друг Фрейман, были отправлены туда, где находились другие немецкие военнопленные. Освободили людей, которым при вынесении приговора по 58‑й статье было меньше 18 лет.
Свободное копирование
