Пришёл 1954 год. Перед праздником 1 мая, который в лагере отмечали двумя свободными днями, концертной самодеятельностью и сеансом кино, я был вызван к оперуполномоченному. Это меня не удивило и не обеспокоило, так как вызывал он меня довольно часто по вопросам, связанным с моей должностью, и главным образом по «красочным делам»: то ему нужно было выкрасить чернильницу, то чемодан, то узнать, какую краску достать для пола, или поручить моему переплётчику переплести книги или служебный журнал и так далее.
Но на этот раз вместо уполномоченного передо мной оказался совершенно неизвестный мне офицер в чине старшего лейтенанта, отрекомендовавшийся мне Ляпкиным. Аналогичная фамилия встречается у Гоголя комедии «Ревизор» с той только разницей, что носитель её был не чекист, а судья, и был не только Ляпкин, а Тяпкин-Ляпкин. Поэтому я немедленно осведомился у неожиданного собеседника, не имеет ли он соответствующей приставки, на что он ответил мне отрицательно. Поговорив на общие темы, он перешёл к делу, а «дело» было не совсем обычного характера.
В Копенгагене советское государство строило суда на датской верфи Бурмейстера, и поэтому там находилось много советского люда, среди которого кто-то пытался вербовать агентуру для английской разведки. По данным советской разведки, этот человек, в прошлом морской офицер, в начале двадцатых годов был представителем какой-то английской фирмы в Гельсингфорсе. Фамилия его была советчикам неизвестна, а в Копенгагене он выступал под вымышленным именем и для пущей конспирации отпустил бороду. Для облегчения моей задачи опознания агента Ляпкин достал приказы о производстве из Морского корпуса за 1908, 1910 и 1912 годы, так как, по советским данным, этот офицер принадлежал к одному из этих выпусков.
— Гражданин следователь, то лицо, которое дало вам это поручение, просто посмеялось над вами. Подумайте сами: я 8 лет сижу в советском лагере, а вы обращаетесь ко мне с вопросом, кто это гуляет по Копенгагену с привязанной бородой и соблазняет ваших людей. Откуда я могу это знать? Кроме того, в тоне, в котором вы мне всё это сказали, звучит дружеская нота о просимой любезности. Гражданин следователь, я не чувствую никакой склонности делать любезности учреждению, которое меня сюда посадило. Я ещё допускаю, что советская разведка, привыкшая иметь дело и продажной сволочью, предложила бы мне приличное вознаграждение за открытие этого секрета, но она хочет получить это даром. Очевидно, она считает меня дураком.
Следователь растерялся, и сказал, что он и сам думал, что вряд ли я здесь смогу быть полезен, но им в опер-чека-отдел прислали это дело из Москвы, и оно долго лежало без движения, а теперь в Москве, видимо, вспомнили о нём и запросили ответ.
Расстались мы с Ляпкиным по-хорошему, и при расставании он сказал, что, вероятно, нам ещё много придётся беседовать по этому поводу.
Но в этом он ошибся — мы расстались с ним навсегда.
Свободное копирование
