Однако, когда материальное состояние лагпункта улучшилось, в особенности при введении «нового режима» (после смерти Сталина), ликвидировавшего состояние перманентного голода, то бескорыстную деятельность Ильи я мог объяснить, с одной стороны, привычкой к нам, а с другой — тем, что ему льстила причастность к культурно-воспитательной части. Деятельность его реально заключалась в том, что, встав за полчаса до побудки, он мыл пол в помещении КВЧ, топил печь (дровами нас снабжала кухня), вечером после работ, в те дни, когда Вотинов принимал людей, записавшихся к нему на приём для разрешения своих личных или лагерных дел, Илья бегал и вызывал посетителей.
В лагерной зоне был отдельный домик, в котором помещался кабинет начальника лагпункта, служивший исключительно для вызовов туда бригадиров для разнарядки работ следующего дня и провинившихся заключённых для соответствующего внушения.
В этом домике имел своё местопребывание оперуполномоченный, а также была комната дежурных надзирателей. Все эти персоны также имели надобность вызывать к себе людей, в большинстве случаев для неприятных объявлений, а поэтому при домике состоял штатный дневальный, некто Атрошенко. Исходя из его функций, ему была дана кличка «Чёрный ворон», хотя сам Атрошенко очень мало соответствовал этому названию. В прошлом он был административным служащим Восточно-Китайской железной дороги. Неожиданно забыв всё, что он читал в книгах и газетах о Советском Союзе и жизни в нём, он один из первых отправился из Харбина «на родину», вместе с женой, имевшей в Харбине заведение, изготовлявшее корсеты, бюстгальтеры и т. п. Атрошенко надеялись продолжать эту деятельность в России и взяли с собой всю мастерскую из расчёта на 20 мастериц. Все привезённое было конфисковано; самому же Атрошенко припомнили, что он служил в Харбине в американской фирме, правда, в качестве бухгалтера. Но кому же неизвестно, что все иностранные фирмы в чужих странах являются шпионскими организациями, а должности в них зачастую фиктивные? МГБ определило, что Атрошенко должен находиться в исправительно-трудовых лагерях в течение 25‑летнего периода. Жена его, не считая возможным разыгрывать из себя Пенелопу, вышла замуж за другого, заклеймив первого супруга «дураком» за вовлечение её в невыгодную сделку, повлекшую за собой катастрофу.
Поистине удивительно, как люди желаемое принимают за существующее и на этом основании делают странные поступки! Меня всегда интересовала психология таких «прозелитов», и я при возможности интервьюировал их. Сделал это я и в отношении Атрошенко.
— Вы, Атрошенко, человек с университетским образованием, живя вне пределов Советского Союза и вращаясь в русском обществе, несомненно, читали русские газеты, книги и не могли не знать, что по структуре советского государства никакой частной инициативы в смысле предпринимательства там быть не может. Если вы персонально после 25 лет отсутствия сами захотели вернуться в страну, которую вы считали своей родиной, страну, выдержавшую в войну экзамен на «аттестат зрелости» и тем заслужившую вашу симпатию, то зачем же вы повезли туда оборудование и мастерскую вашей супруги? Ведь вы должны были знать, что применить их на деле вам не удастся, и что даже продать машины и оборудование вы не сможете?
На это Атрошенко мне ответил, что, во‑первых, он думал, что после войны условия смягчились, и что частная инициатива будет снова разрешена. А во‑вторых, он искренно считал, что всё, что ему пришлось читать в газетах и слышать от других людей, является пропагандой или во всяком случае преувеличением. Поэтому происшедшая с ним катастрофа была для него полной неожиданностью. Сейчас он понимает, что была сделана невероятная глупость, но поправить дело сможет только смерть.
Когда он бегал, вызывая людей к оперуполномоченному и начальнику лагеря, то делал это с таким таинственным видом, что можно было подумать об его причастности к высшим тайнам своих начальников. Возраст — ему было за 60 — и всё пережитое отразилось на его памяти, и он раз десять, вызывая того же самого человека, не мог запомнить, где он живёт, и обращался за указаниями к мимо проходящим заключённым, которые, не задумываясь, посылали его по неверному адресу, в результате чего Атрошенко метался по лагерю, как слепой щенок, тычась по баракам, шёпотом ругаясь дурными словами и не рискуя произнести их вслух по адресу своих мучителей.
Но Атрошенко отвлёк меня от дневального Ильи. Илья в скором времени заканчивал свой 10‑летний срок и очень сокрушался, что в качестве сидевшего по 58‑й статье ему не удастся вернуться на родину, а придётся ехать на поселение в Красноярский край. Люди непосвящённые выражали ему сочувствие и утешали возможностью выписать семью на место ссылки, но у Ильи была только жена, которая давным-давно жила с кем-то другим, а с Ильей развелась. Илья мечтал вернуться на родину, дабы наказать свою бывшую супругу за неверность и изгнать её вместе с её сожителем из принадлежащей Илье избы. Мечты эти остались мечтами.
В положенный для него срок Илья освободился и «с воли» из Красноярского края написал мне письмо, в котором сообщил, что он уже на пересылке при освобождении подхватил себе жену, «отбив её от Ивана» (кто был Иван, осталось для нас неизвестным), и что теперь он вместе с супругой занимается лесоповалом в Леспромхозе. Он жаловался на «бескультурье», в котором он теперь живёт, и жалел, что покинул лагерь, в котором каждую неделю смотрел кино. О новой жене он отзывался одобрительно и сообщал, что она хорошо работает, хорошо стряпает и пьёт водку не хуже его самого, но что пока что это развлечение они позволяют себе не чаще одного раза в месяц. На этом наша переписка прекратилась. В этом отношении существовало как будто общее правило: освободившиеся лагерники писали своим оставшимся товарищам одно письмо по освобождении с кратким описанием своей судьбы, и этим всё заканчивалось. За многие годы я знал только один случай, когда освободившийся прислал своим товарищам несколько продовольственных посылок и несколько писем. Чем объяснить это явление — не знаю.
Свободное копирование
