В ведении культорга находилась библиотека. Естественно, что один он со всей работой справиться не мог, а потому ему представлялась возможность набирать нужных сотрудников из инвалидных бригад. У меня ближайшим помощником состоял бывший офицер-топограф Царской армии Лапин. Принимая в своё время участие в белом движении на юге России, он вместе с врангелевской армией эвакуировался в Сербию, где вначале служил государственным землемером, а затем много лет в какой-то немецкой фирме в Загребе. Там он и женился. Когда война была в своей последней стадии и советские войска угрожали вторжением в Сербию, он с женой эвакуировался вместе с фирмой в Германию, где после окончательного разгрома был захвачен советскими властями и вывезен в Россию. Там его продержали 6 месяцев, после чего он был реабилитирован и направлен в качестве землемера на Волгу, если память не изменяет, в Куйбышев. Отсюда ему удалось вступить в контакт с женой; она из Германии перебралась обратно в Сербию и жила опять в Загребе, где у них в окрестностях города был свой дом с садом и огородом.
Вначале Лапину было трудновато, но вскоре к нему привыкли, и он обжился и через 2–3 года был уже заведующим размежеванием целого района. Но в 1948 году установкой МГБ его землемерно-межевой деятельности был положен предел. В отношении лиц, когда-либо находившихся в рядах белых армий, а также бывших в эмиграции и входивших там в какие-либо русские организации, установка МГБ, как я уже упоминал раньше, гласила, что таковые лица должны быть изолированы в исправительно-трудовых лагерях, куда Лапин и прибыл в 1949 году со статьей 58‑й, гласившей об измене родине. То обстоятельство, что Лапин уже в течение 20 лет был югославским подданным, положения не изменило.
Вторым моим помощником был москвич Борис Григорьевич Островский, несмотря на такую русскую фамилию, еврей. Он у меня ведал процентами, успехами и неуспехами производства и труда. С ним я был очень дружен, и мы часто подолгу беседовали. Один случай натолкнул нас на идею «переписки из двух углов» и притом в стихотворной форме. Я рассказал ему как-то рецепт ещё в Гельсингфорсе изобретённого мною десерта: отварной рис с нарезанными бананами заливается сбитыми сливками, а сверху украшается земляничным вареньем. Учитывая невероятную бедность и безвкусие нашей лагерной еды, — воспоминание какой-то необыкновенной и невозможной роскоши. Для Бориса Григорьевича оно было не совсем понятно, так как в Советском Союзе не было бананов, и поэтому оценить их вкусовые достоинства он не мог. Этот разговор совпал с получением им продовольственной посылки из Москвы, и Борис Григорьевич прислал мне лимон в сопровождении записки:
Хоть лимон и не банан,
Но прибыл из южных стран.
Вам нужны сливки и варенье?
Заменит их воображенье.
Овёс! Прекрасный канский рис,
Примите мой презент. Борис.
На это я ему ответил:
Лимон с восторгом я принял,
Со всех сторон его сосал
И солнце юга с соком кислым
Всем организмом воспринял.
За сливки же и за варенье
И распалённое воображенье
Благодарю, съем это в воскресенье
И вас на ужин приглашу,
Не обижаться вас прошу.
P. S. Насчет овса я взгляды разделяю
Его центнерами съедаю,
Но пользы в том не ощущаю,
Хотя и знаю: каннский рис
Залог здоровья. Ваш Борис.
Через некоторое время я получил от Бориса Григорьевича небольшой пакетик с финиками с приложением следующей записки:
13.III.53.
З/к Бьёркелунду Б. (при поднесении финика).
Конечно, финик не лимон.
Известно всем, что сладок он:
К нему не нужно и варенья,
Не мучит он воображенья!
Верблюдов шаг и солнца зной
Напоминает он зимой,
Оазис, стройной пальмы тень,
И вновь сверкает зэка день!
Ну, что такое ваш банан?
Плохая пища обезьян!
Мечтать о них удел болванов.
Сожрите финик поскорей
И жизнь покажется милей!
Уйдут решётки и забор,
И восхищённый зэка взор
Увидит пальмы, караван
И персиянки гибкий стан.
Пора кончать, но рифму к «ис»
Я не найду. Вы извините. Ваш Борис.
Мой ответ был таков:
15–31953.
Фундаментальность утверждений
О сливках, финиках, лимонах
В кулинарность сих соображений
В лирических и пылких тонах
Пронзали меня тропической мечтой.
Пренебрёг я сибирскою зимой
И насморком сусветным,
Пустился я путём заветным —
Мечтой — за океан.
Но лопнула фантазии пружина
Под натиском сурового режима,
Заборы и решётки
Кладут фантазию на две лопатки.
……………………………………
Я финик я всё ж съел, Вы сами в том свидетель. Я душу им и ум согрел, Благодарю Вас, мой радетель! Он сладок был и без медов, В том мне поверите без слов. Никто из нас не был бы циник, Съедая в день заветный финик. Благодарю Вас за сюрприз! Жму Вашу руку. Ваш Борис.
Это стихоплётство нас так забавило, что мы ещё около полугода переписывались друг с другом, выдумывая поводы, к которым можно было придраться для стихотворных излияний.
Список моих сотрудников не будет полным, если я не упомяну Илью, дневального культурно-воспитательной части. Илья был колхозник, в лагере же он был категорийным работником лесоповальной бригады. Та пара дополнительных мисок супа и каши, которые я мог ему предоставить, побудили его сделаться дневальным КВЧ в порядке добровольной нагрузки.
Свободное копирование
