Эти два года на 043‑м лагпункте Озерлага жизнь текла однообразно, и кроме тяжёлых и неприятных работ в начале моего там пребывания, я всё время исполнял обязанности культорга. Описывать повседневную жизнь лагеря я не считаю нужным, это сделано в десятках изданных книг, и притом довольно подробно. Коснусь только моей личной деятельности в качестве культорга, так как до сих пор я не встречал описания работы этой единственной кроме санчасти гуманитарной организации в лагере.
Моё положение в качестве культорга укрепилось с появлением нового начальника, или как эта должность была переименована — инспектора культурно-воспитательной части, Андрея Ивановича Вотинова. С назначением вольного начальника отпадала причина, могущая препятствовать моей работе, а потому я с помощью Лёни Гридюшки, стремившегося вернуться обратно на должность пожарного, водворился в культурно-просветительскую каморку, помещавшуюся рядом со сценой в столовом зале, оставив архитектора Хорвата одного доштукатуривать уборную. Может показаться странным, что человек, награждённый столь контрреволюционными и антисоветскими статьями, как я, был выдвинут на пост воспитателя. Хотя большинство обвинений и было притянуто за волосы, но на бумаге в моих формулярах они значились, и у лагерного начальства не было причины не верить в их реальность.
Отношение лагерного начальства объясняется двумя причинами. Во‑первых, оно смотрело на КВЧ как на что-то не очень серьёзное и не существенное, и её деятельности значения не придавалось, а во‑вторых, я никогда не был проведён в штаты, по которым мне полагалось получать 400 рублей, и вследствие чего деньги мне не выплачивались. Я был «исполняющим должность», а это создавало удобное положение: когда надо — культорг был, а когда это почему-либо не устраивало — то его не было, а был художник КВЧ, исполняющий обязанности культорга.
Ещё понятнее: когда нужна была моя работа, я был культорг, когда надо было платить за неё жалование, то я им не был, а был инвалидом, работающим художником при культурно-воспитательной части, а такая работа не оплачивалась, так как по штату такой должности не существовало.
Фактически же для лагерного начальства художник нужнее и важнее культорга, так как он «оформляет» успехи и неуспехи лагерного контингента, расписывая витрины (из досок) производственного успеха бригад о проценте выполнения, расписывая доски «отличников производства». Повсюду были расставлены плакаты с так называемой «наглядной агитацией», заключавшейся в повторении фраз, никем не читаемых, но всем известных, как например: «Будем сегодня работать лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня» или «Равняйся по передовикам и отличникам производства» и т. п.
На долю художника выпадали также писание плакатов для гарнизона, отделка помещений в бараках, в столовом зале, в кабинетах начальников и в гарнизоне, а также на частных квартирах начальствующего состава. Вероятно, читатель не совсем ясно представляет себе, в чём эта «отделка помещений» состояла, поэтому для внесения ясности я остановлюсь на этом вопросе.
В лагерях все дома снаружи и внутри красятся извёсткой; иногда в эту известь прибавляется краска для «оживления» стен, по верху пускается трафаретный «бордюр». Вокруг ламп на потолке рисуют виньетки и венчики. Некоторым начальникам хотелось, чтобы потолки их помещений были расписаны «коврами», а стены — «зеркалами», что значит расписывание в разных цветах с отбитием филёнок.
Краска для пола была дефицитной, а командирские жены требовали у мужей крашеных полов; мужья доставали охру и синтетическую олифу и просили начальника лагеря дать им «художника» для окраски пола. На это дело направлялся художник КВЧ. Помню, мне пришлось красить пол у майора, командовавшего нашим гарнизоном, и супруга его, очень миловидная и любезная женщина, рассказала, что они переведены сюда из Братска, и что там им красил пол «замечательный художник».
Я сказал ей, что для краски пола не так важно быть Репиным, как важно располагать хорошей олифой; синтетическая же олифа не переносит воды и поэтому будет трудно мыть пол, а кроме того пол будет мутным и краска будет линять.
Этим моим замечанием я явно, хотя и не намеренно, причинил неприятность майору. Когда он пришёл домой к завтраку, любезная майорша на моих глазах превратилась в ведьму и, подперев руками бока, всё время пока он завтракал, пилила его за неумение достать нужную краску для пола, которую какой-то другой майор в Братске достал, жалея свою жену и её труд. Майор стоически, молча, выслушал все тирады своей супруги и, уходя, весело подмигнув мне, сказал:
— Валяй, художник, авось и так сойдёт.
Не знаю, сошла ли моя краска в майорском доме или нет, но по окончании работ мне пришлось наблюдать ещё одну характерную сценку. Квартиры гарнизонных офицеров и служащих помещались в бараках бывшего женского лагеря. Проволока была снята, и пригнанные заключённые разматывали её, вынимая колючки и приготовляя её для рубки гвоздей. Делалось это в помещении бывшей столовой лагеря, пол которой был весь покрыт вынутыми колючками.
У выходных дверей сидел конвоир и курил; комната была полна детьми 4–10 лет. Такое их обилие и присутствие меня удивило, и я выразил это конвоиру, указав при этом, что ребята все босиком, а пол покрыт колючками колючей проволоки. Конвоир нашёл моё замечание заслуживающим внимания и, встав со стула, стал ласковым голосом произносить самые невероятные ругательства, столь оригинальным способом уговаривая детей покинуть помещение.
За работы, производившиеся мною на квартирах начальства, платы никакой не производилось, но жены обыкновенно угощали меня молоком или чем-нибудь таким, чего мы в лагере не имели. Я охотно ходил на эти работы, вносившие разнообразие в монотонную жизнь и дававшие возможность посмотреть, как живут люди «на свободе».
Должен сказать, что жили они все очень бедно, нехватки чувствовались во всём. Те, у которых были дети, старались обзавестись коровой или козой, так как на рынке молоко стоило 18–20 рублей литр, а среднее офицерское жалованье было около 1200 рублей в месяц. Но и при наличии, скажем, коровы возникали новые трудности с её кормежкой, особенно зимой. Далеко не всегда удавалось разрешить и вопрос о стойле. Мне самому приходилось с другими людьми несколько раз рыть землянки для помещения коз и свиней начальствующего состава.
Естественно, что при том рабском положении, в котором мы находились, злоупотребления начальствующего персонала могли быть очень крупные, но их не было. Те небольшие беззакония, которые случались, вызывались главным образом трудностью и нищетой, в котором наше начальство находилось.
Хуже обстояло дело с начальством из заключённых; здесь главным взяточником и угнетателем обыкновенно был нарядчик; за ним следовали бригадиры, хотя должен оговориться, что среди последних было очень много приличных людей. Остальные «придурки» большого вреда заключённым причинить не могли.
Свободное копирование
