Отдельную группу составляли русские, привезённые из Маньчжурии. Их было человек 30. Мне пришлось столкнуться с ними ещё на Инте, а я получил некоторое представление о постигшей их беде, но только в Озерлаге мне стал ясен размер постигшей их катастрофы.
В Маньчжурии Россия задолго до революции располагала концессией на Восточно-Китайскую железную дорогу с полосой отчуждения и большим штатом служащих. За служащими потянулись лица, их обслуживающие: лавочники, коммерсанты, прислуга. После революции все эти люди, не сходя с места, стали эмигрантами, при том эмигрантами, сохранившими свои квартиры, деньги, имущество и во многих случаях — заработок.
Ввиду отдалённости края революции 1917 и 1918 годов мало отразились на быте этих людей. Колчаковская катастрофа пополнила их ряды действительными эмигрантами. В городах Харбине и Мукдене люди вели жизнь русских обывателей провинциального города дореволюционной России.
Политические события, происходившие в Маньчжурии, перевороты, оккупации мало задевали быт этих людей, внося в него кое-что новое, но не меняя его существа. Поражение японцев и оккупация Маньчжурии советскими властями поставили этот уголок старой России и его обитателей перед новым положением.
Победители вначале были приняты с почётом, а в некоторых кругах — симпатией и сперва никак себя не проявляли. Затем желающим было предложено вернуться на родину, зарегистрироваться у советских властей; всем возвращающимся в Россию было разрешено взять с собой движимое имущество, деньги же были обменены на советские. Всем предоставлялся бесплатный проезд с перевозом багажа.
Люди, занимавшиеся ремёслами, повезли с собой целые мастерские. Когда первая волна возвращенцев уехала, наступил небольшой перерыв, во время которого окружным путём стали поступать весьма неуспокоительные сведения об уехавших. Рассказывалось, что машины и инструменты у них отобраны, что начинать в России «дела», подобные производившимися в Маньчжурии, нет возможности; кроме того многие из уехавших посажены в какой-то концентрационных лагерь на Урале и там ожидают дальнейших распоряжений. Как всегда бывает в таких случаях, одни испугались и стали спасаться бегством в Китай, оттуда дальше в Америку, Австралию, на Филиппины, а другие считали все слухи вздорными, распускаемыми антисоветскими элементами. Наконец неопределённость исчезла: агенты МГБ стали забирать всё русское мужское население Маньчжурии и эшелонами вывозить в Россию; там оно было помещено в Уральские лагеря. Однако и при таком явном безнадёжном положении советские власти обнадёживали обещанием направить их на работы, как только таковые будут приисканы, после чего они уже сами смогут выписать свои семьи, которых доставят за казённый счёт.
Нужно сказать, что примерно через полгода обещание подобрать работу было выполнено, и весь Маньчжурский контингент был распределён по спецлагерям со сроками от 10 до 15 лет. Пребывание в исправительно-трудовых лагерях должно было «смыть с них буржуазный налёт и поставить мышление на советско-марксистские рельсы».
В отношении же семей обещание, к счастью, осталось невыполненным. Больше того, так как семьи фактически остались за пределами Советского Союза, то и переписка с ними была невозможна. Писать из лагерей за границу воспрещалось, а имевшие родственников в пределах СССР могли писать в общем порядке два раза в год. Для большинства заключённых положение осложнялось тем, что не все знали адреса своих близких, а последние не знали адресов арестованных, так как многие были арестованы не дома, семьи же их в свою очередь могли быть высланы в самые различные и отдалённые места Советского Союза или ввиду военных событий могли сами эвакуироваться с мест своего постоянного жительства.
Читатель может себе представить, какие драмы разыгрывались на фоне этих обстоятельств. В отношении маньчжурцев добавлю только, что часть из тех, которые добровольно уехали «на родину» (по словам советской пропаганды, «их ждавшей»), разделили участь подневольных возвращенцев и оказались тоже в лагерях.
Свободное копирование
