Путешествие в страну всевозможных невозможностей - 142

Глава сорок первая

СУЩЕСТВОВАНИЕ НА Л/П 043

На этом лагпункте я провёл около двух лет, с июня 1952 года по 18 августа 1954‑го, и если бы не произошло изменений в политике коммунистической власти в связи со смертью Сталина, то, вероятно, пробыл был там до конца моего срока, то есть до 1960 года.

Контингент лагпункта за эти два года менялся мало; случались лишь небольшие переброски с лагпункта на лагпункт в пределах того же отделения. Свежих пополнений на наш лагпункт не поступало. Благодаря этому мы сжились, сдружились и до некоторой степени примирились со своей судьбой. Казалось, что всё прочно установилось, и жизнь в дальнейшем будет катиться в рамках нашего лагпункта с его ограниченными интересами, монотонностью, мелкими интригами и дрязгами.

Состав заключённых был чрезвычайно пёстр, как в национальном смысле, так и в культурном. Было несколько немцев, большей частью привезённых из Германии после войны. Так называемых «военных преступников» из пленных было всего двое. Эти немцы имели параграфы 58‑й статьи, не означающие, что они являются «военными преступниками»; так, например, один имел шпионаж, другой — четвёртый пункт: помощь международной буржуазии в борьбе с коммунизмом. Были венгры, чехи, поляки, даже египтяне.

Среди нас насчитывалось до 26 национальностей. Но если брать количественно, то западные украинцы составляли самую многочисленную группу; за ними шли русские, побывавшие в немецком плену и в оккупированных районах, затем жители Прибалтики, остальные национальности были представлены группами от 2–3 до 20–30 человек. Большую группу составляли корейцы, тогда как японцы, китайцы и персы были представлены в меньшем количестве.

Болгария была представлена одним человеком, но он стоил двадцати других: это был Борис Христофорович Попов — анархист-синдикалист, приговорённый в довоенной Болгарии к повешению за террористическую деятельность. Попов бежал в Грецию, откуда был выслан как нежелательный иностранец, аналогично был выслан из Турции, но только после предварительной отсидки в тюрьме. Наконец в сообществе с балканскими единомышленниками он решил в качестве политэмигранта перебраться в Советскую Россию, для чего и приехал на пароходе в Одессу. Это был роковой шаг, и не только для него, но и для многих из его товарищей — сербов, болгар, македонцев, — беспокойных людей с Балканского полуострова, в большом количестве собравшихся в Одессе.

Удивительно, что большинство этой революционной публики легко попалось в советскую ловушку, приняв желаемое за существующее и совершенно упустив из виду, что советское государство на деле более полицейское, чем какое-либо другое, и террористов и революционеров на своей территории оно отнюдь не поощряет и что отличие его от буржуазного государства заключается в том, что капитализм в Советском Союзе — государственный, а в буржуазных государствах — частный. И, самое главное, что революция в России давно кончилась и что теория Троцкого о перманентной революции оказалось несостоятельной со всеми вытекающими из этого последствиями, из которых одно из основных: ненужность этих разношёрстных элементов, которые считаются советской властью опасными и вредными. Это в свою очередь имело свои последствия, реально приводившие к арестам, казням и высылкам в места весьма и весьма отдалённые.

Не избежал такой участи и Попов; отбыв 5 лет лагерного заключения на Соловках, он освободился благодаря зачётам после 3 лет и был выслан на Урал без права менять место жительства. Он с этим не примирился, бежал из ссылки в Ленинград, где нашёл несколько своих соотечественников, совместно с которыми собрался бежать через Финляндию в Европу. После нескольких месяцев хлопот и нелегальной жизни вся эта компания благодаря предательству одного из них угодила в руки ГПУ.

Теперь Попов получил 10 лет и был направлен в Карельские лагеря.

С началом Советскофинской войны лагеря из Карелии были передвинуты в разные места, и Попов попал в один из крупных лагерей на Урале. По окончании войны его перебросили в Озерлаг, прибавив ему за дерзкий язык ещё 5 лет, причём, по иронии судьбы, через день после зачитывания приговора о продлении срока ему передали сообщение Болгарского посольства в Москве о том, что у себя на родине он амнистирован.

У нас в лагере Попов работал столяром; это ремесло он знал прекрасно, а сделанные им вещи украшали квартиры лагерного и конвойного начальства. Но работа эта в материальном отношении ничего не давала, поэтому он для заработка промышлял выделкой фанерных чемоданов и, беря по 15–20 рублей за штуку, неплохо зарабатывал. У меня с Поповым были хорошие отношения, в частной жизни он был милый, добрый, очень порядочный человек и хороший товарищ.