На моё счастье, в начале августа 1952 года приехала медицинская комиссия для определения категорийности заключённых, и, хотя она возглавлялась доктором Барским, который считал себя сперва чекистом, а потом врачом, я получил инвалидную категорию, и моя пытка кончилась.
Теперь нужно было приискивать себе какое-то занятие в зоне. Но так, как я в качестве «инвалида» оказался в непосредственном распоряжении нарядчика Кржеумова, то последний сразу нашёл для меня такое «занятие», отправив вместе с венгерским архитектором Хорватом штукатурить вновь построенные отхожие места. Работа была нетрудная, но абсолютно ничего не дающая и притом грязная.
Тогда я решил использовать шанс, когда-то данный мне следователем Новосёловым: обратиться через оперуполномоченного и опер-чека-отдел с просьбой сообщить в Москву «руководству», что я нахожусь в очень затруднительном положении, что физические силы мои окончательно вымотаны и что я накануне физической гибели.
Этот шаг имел неожиданные для меня результаты. Через несколько дней я был вызван к начальнику лагпункта, который в присутствии оперуполномоченного осведомился, могу ли я работать в культурно-воспитательной части и умею ли я текстовать плакаты и рисовать. На мой утвердительный ответ начальник сообщил мне, что исполняющий обязанности культорга Гридюшко в ближайшие дни станет пожарным на лагпункте и его место освободится. До этого момента он предлагает мне работу в санчасти в качестве санитара.
На лагпункте открылась эпидемия дизентерии, захворало человек 40, и для их изоляции пришлось освободить одну секцию барака, которая и поступает в моё ведение. Моя роль сводилась к наблюдению за чистотой в этой секции и к приёму пищи, специально приготовляемой для больных, и её раздаче. Конечно, большого удовольствия оказаться изолированным с дизентерийными больными не было, но, с другой стороны, налаживался вопрос моего питания, что было очень важно — и я предложение принял. Эпидемия длилась около месяца; одна часть людей умерла, другая поправилась, третья была отправлена в общую больницу, а я закончил функции старшего санитара вполне для меня благополучно.
Неблагополучно было только то, что Гридюшко ещё не получил места пожарного, и нарядчик определил меня вновь штукатурить уборную, работа, которая в моё отсутствие не делалась. Наконец в один прекрасный день Гридюшко вызвал меня в помещение КВЧ — крошечную комнату рядом со сценой при столовом зале — и сообщил, что с завтрашнего дня он, слава Богу, пожарный, а я культорг и я могу вступать в должность. Сдавать ему мне нечего, так как ничего нет, если не считать библиотеки, насчитывающей штук 50 книг и брошюр, которые все налицо. После этого новый пожарный удалился, и я остался в качестве нового культорга, несколько растерянный, в помещении, где действительно ничего кроме небольшого стола и двух табуреток не было. Того, что полагается для работы в КВЧ: бумага, карандаши, краски и прочее ниоткуда в это время не поступало и обязанностью культорга было всё это доставать «частным образом». Достать можно было только «по блату», а у меня такового не было: я никого на лагпункте не знал. Мой туалет и скелетообразный вид тоже не мог внушать кому-либо из «придурков» почтения к моей особе. Однако я решил не падать духом и начать действовать.
Первым делом я отправился в контору и попросил карандаш и немного бумаги у заключённого, выполнявшего функции начальника производственно-плановой части.
— Бумаги? — сказал он. — А ну попляшите. — То есть как это? — изумился я.
— Да так просто, пляшите, тогда дам.
Работавшие в комнате подняли головы от своих дел и с выжидающими улыбками устремили на меня свои взоры. Я принялся проделывать какие-то па и, пройдясь таким образом два круга, остановился перед «заказчиком». Он вынул из стола листов 10 бумаги и полуисписанный карандаш.
— Вот вам, больше не приходите, больше не дам.
Я поблагодарил и пошёл в рабочую зону, надеясь раздобыть что-нибудь из красок в инструменталке, где работал один финн из Петрозаводска, в которым я познакомился раньше. Там мне удалось получить некоторое количество извести и обещание достать конского волоса для кистей. Один добрый человек обещал оправить их в трубки, сделанные из консервных банок в мастерской лесозавода.
Наконец венцом моих успехов были 250 граммов красного сурика, разведённого в банке из-под консервов. Если прибавить к этому сажу из трубы — то всё было в порядке: я мог грунтовать доску извёсткой на клейстере и писать текст двумя цветами — красным и чёрным. Но этот сурик чуть не испортил всю мою дальнейшую деятельность и не свёл на нет все мои успехи.
Один из надзирателей, зайдя в помещение культурно-воспитательной части и увидав сурик в банке, немедленно решил забрать его для окраски своей кровати.
Редкая мать защищала бы своего ребёнка с большим отчаянием, чем я свой сурик. Наконец мне удалось его отбить, но обиженный моей неуступчивостью надзиратель пообещал припомнить свою неудачу и выполнил свою угрозу на другой же день, наложив на вахте арест на принесённые с лесозавода кисточки. Пришлось всё начинать снова, так как апелляция к моему начальнику не принесла мне облегчения. Послушав жалобу на затруднительность моего положения, он сказал:
— Сволочь этот надзиратель, ну да ты достань нового волоса и жестяшек и попроси ещё раз сделать кисти — вот тебе три старых газеты, для компенсации дашь. Я пойду сейчас бриться, — добавил он, — а ты снеси моё грязное белье в прачечную. Да нужно вот эти посылки раздать. И вызови надзирателя из дежурки.
Первые два поручения я выполнил без затруднения, но с надзирателем вышло хуже. Передав надзирателям приказание моего начальства, я получил в ответ следующее заявление:
— Скажи твоему начальнику, что нам некогда — спать ложимся.
Как позже выяснилось, мой шеф до назначения на свою должность работал надзирателем и популярностью у своих товарищей не пользовался.
В общем посылок раздать не удалось, так как когда пришли надзиратели, то ушёл мой начальник, а на другой день он и совсем уехал. Я остался один и немедленно подвергся нападению нарядчика, пожелавшего использовать меня для засыпки стен вокруг колодца опилками. С большим трудом я от него отбился.
На следующий день мне удалось вооружиться несколькими кисточками и даже раздобыть бритвенный ножик для их обтачивания. Как только я обзавёлся более или менее самым необходимым, явились заказчики. Первым пришёл начальник ЧИС и принёс две фанерки от посылочных ящиков.
— Вот, художник, — сказал он, — напишите мне два объявления для зазонной бани для вольных. Здесь текст, вот на этой бумажке, а я пока пойду побриться.
При нормальных условиях такого рода работа могла быть сделана в час, но при имеющемся у меня материале должна была занять, по крайней мере, вдвое больше времени, что я и довёл до сведения заказчика.
— Глупости, — последовал ответ, — поднажмите.
Как только я приступил к работе, дверь открылась, и вошёл франтоватый весёлый офицер.
— Здравствуйте, художник, — приветствовал он меня. — Я начальник политчасти гарнизона, моя фамилия Соколов, с ударением на первом слоге. Вот вам записка от начальника лагпункта с разрешением исполнить мой заказ, а вот — материал и текст.
С этими словами он положил передо мной пару рулонов обоев, чёрную в красную акварельную краску, несколько лоскутков красной материи, исписанной белыми текстами, и коробку зубного порошка.
— Материю дайте выстирать и натяните на подрамники, а вот здесь тексты, — добавил он, протягивая мне четыре довольно мелко исписанных листика бумаги, вырванных из тетради. — Готово должно быть к утру, я сам зайду часам к девяти: у нас завтра комиссия приезжает.
Я растерялся и выразил сомнение, что успею сделать к утру.
— Ну, проработаете ночь и всё! Глупости, не так уж много.
С этими словами он удалился. В этот момент явился побрившийся ЧИС. — Ну как, готово?
У меня не хватило решимости сказать, что я ещё не начинал, и пообещал, что будет готово через 2 часа. Но как только я загрунтовал принесённые им фанеры и снёс в прачечную соколовские красные лоскутки, отворилась дверь и вошёл начальник режима, неся в руках две большие ломаные фанеры от какогото упаковочного ящика. Свирепо окинув меня взглядом, он буквально зарычал на меня:
— Ты чего делаешь?
Я объяснил ему историю имеющихся у меня заказов и сказал о краткости сроков их выполнения.
— Бросай всё к чёртовой матери и приступай делать стенную газету для штаба лагеря. Сверху — Спасскую башню, потом лес, и по лесу название: ЛЕС — РОДИНЕ. Понятно? Башню надо вырезать, а размеры вот здесь.
— Вырезать надо и фанеру, а у меня нет такой пилы. И зелёной краски для леса нет.
— Чтоо‑о? — уже заорал заказчик, вытаращивая глаза. — Ты что? С ума сошёл? Я тебе краски доставлять буду, что ли? Сидишь здесь, ничего не делаешь! Смотри у меня, чтобы к завтрему было готово, а то я покажу тебе кузькину мать.
И бросив мне на стол бумажку с текстом и размерами, он удалился. Но ненадолго: через 5 минут он снова стоял передо мной и снова заревел:
— Как? Ещё не начал? Чтобы к утру было готово, у нас комиссия завтра. Смотри у меня — в БУР посажу!
С помощью Гридюшки я достал кусочек зелёной акварели, при его же содействии уговорил какого-то столяра сколотить подрамник для Соколова и вырезать фанеру для стенной газеты. В 10 часов бараки закрывались на замок. Поэтому мне пришлось перетащить всё в барак и, расположившись на очень неудобном столе, я в течение ночи намалевал требуемое. Это удалось мне нелегко: как и при всякой работе в лагере, негодность материала и инструментов создавала массу затруднений, в нормальной обстановке не могущих даже прийти в голову. Результат был таков, что я опасался немедленно слететь со своего поста, но, как ни странно, заказчики остались, по-видимому, довольны, во всяком случае, не ругались.
Когда я выразил Гридюшке сомнение в моей пригодности для такой работы, он только рассмеялся и сказал, что всё образуется. Поначалу в лагере всегда трудно, а потом привыкаешь; кроме того, по его мнению, я слишком вежлив.
— Надо уметь собачиться, а то люди на голову сядут.
Примерно через неделю я действительно «обколотился» на моём месте: мне удалось раздобыть бумаги, пополнить коллекцию красящих веществ из запасов санчасти. Марганец, протозил, зелёнка, применяемая вместо йода, какие-то жёлтые таблетки, дававшие замечательный жёлтый цвет, обогатили мою палитру.
Но тут всё и кончилось самым неожиданным для меня образом. Начальство решило, что иметь на должности культорга иностранца при отсутствии вольного начальника неудобно, и распорядилось Гридюшку посадить обратно, а меня снять.
На другой же день после постигшей меня катастрофы я оказался на своей исходной точке, а именно возле уборной, которую в моё отсутствие так и не доштукатурили. В качестве компаньона я получил опять архитектора Хорвата. Гридюшко не хотел мириться ни со своей, ни с моей участью, он всё время давал мне работу по КВЧ, тогда как нарядчик гнал меня штукатурить. Опасаясь упустить в дальнейшем возможность работать в КВЧ, я разрывался между штукатурением и выполнением гридюшкинских поручений, которые в сущности свели мою роль на уровень дневального, или мальчишки на побегушках.
Я сознательно писал так подробно начало моего пребывания на 043‑м, чтобы дать читателю примерную картину жизни в лагере и ту борьбу за сносное существование и просто за кусок хлеба, которую там пришлось вести. Я думаю, что продолжать описание в этом духе нецелесообразно, а потому скажу вкратце, как сложилась моя дальнейшая жизнь.
Вскоре после описанных мною событий прибыл новый инспектор КВЧ лейтенант Андрей Иванович Вотинов. Это был незаурядный человек; моей дальнейшей работе с ним я посвящу следующую главу.
Свободное копирование
