Первая работа, на которую попала наша бригада, было строительство дорог. Это было не очень трудно и при лучшем питании я мог бы справиться с работой или, во всяком случае, с помощью бригадирского карандаша держаться на 75% выполнения. К сожалению, питание было недостаточное. Вот пример: утром перед выходом на работу нам давали 500 граммов супа, варенного на листьях зелёной капусты; теоретически суп варился на мясе из расчёта 50 граммов на человека, но следов его мне никогда установить не удалось. Была в супе и картошка из расчёта 100 граммов на человека, но она разваривалась в чугунах и в миске не фигурировала. Затем три блинчика из белой муки размером 5 сантиметров в диаметре с ложкой подливки из томатного пюре с водой, плюс 300 граммов хлеба. На обед, на который отводилось полчаса, получали 500 граммов супа, состоявшего из жидкой кашицы, плюс 300 граммов хлеба, и, наконец, по возвращении с работы давался ужин, состоявший из 500 граммов супа, аналогичного с утренним, 200 граммов хлеба и 75 граммов невероятно солёной рыбы. Жиров (растительного масла) давалось 18 граммов в сутки.
За время моих путешествий по тюрьмам в лагерях изменилась структура оплаты труда. За работу платили деньгами, но из заработка вычитали за пищу, квартиру, освещение, культурные досуги (кино раз в неделю, библиотека, инструменты для самодеятельности) и платье. Хлебный паёк давался всем одинаковый (800 граммов), так же, как и остальная еда. Кроме того, лагерь брал довольно солидный процент (кажется 60%) в свою пользу, так что на руки хороший работник получал рублей 200–250, а такой, как я, на 05‑м за месяц получил на руки 28 рублей. На эти деньги можно было покупать добавочную еду из так называемого «буфета». Добавочная «буфетная» еда состояла из тарелки гречневой каши, макарон или лапши по цене от рубля до двух за порцию. Кроме того, были открыты ларьки, где можно было купить ситный хлеб по 3 рубля кило, масло (если было) по 30 рублей, конфеты от 40 до 80 рублей кило и табачные изделия, главным образом дорогих сортов; махорку получить было трудно.
28 рублей, заработанных мною на 05‑м лагпункте, были пересланы на 043‑й и составили максимум того, что я заработал в лагере. За первый месяц в дорожном строительстве я получил 18 рублей, а дальше пошло хуже. То основное питание, которое мы получали на 043‑м, было недостаточным не только для меня. Все мои собригадники, в большинстве молодые и сильные люди, стали быстро худеть, лица их морщиться, и бригада выглядела составленной из стариков. Дело в том, что рабочий день был 10 часов, а 2 часа уходило на разводы и дорогу; учитывая полчаса на обед, всё вместе составляло 12½ часов; на сон полагалось 8 часов (отбой был в 10 часов вечера, когда нас запирали в бараки). Итого 20½. Для себя лично оставалось 3½ часа, из которых 2 часа утром между 6 часами, когда был подъём, и 8, когда начинался развод. В это же время умещался завтрак, так что вечером у нас оставалось полтора часа, в течение которых нужно было вымыться, придя с работы, и поужинать. Таким образом, практически мы никакого «личного» свободного времени не имели.
Через месяц наша бригада была снята с дорожных работ и перевезена на железнодорожное строительство. Это было хуже. Во‑первых, строить порученный нам участок мы начали в 3 километрах от лагпункта, а через месяц расстояние увеличилось до 5 километров. Дорога на место работы лежала через вырубленные леса, в полном смысле — «по пенькам».
На месте работ, производившихся в тайге, каждой бригаде отводился определённый участок, с которого сперва нужно было свести лес, затем выкорчевать пни и, по расчищении необходимой площади, копать землю и на тачках, грубо сделанных из сырого леса, везти её на железнодорожную насыпь, которая по мере нашей деятельности становилась всё выше и выше. Нормы бывали разные, в зависимости от качества грунта и расстояния подвоза.
В нашем случае она составляла четыре куба выкопанной и вывезенной на насыпь земли на человека. Работа производилась звеньями по 5 человек, трое копали, а двое возили; два возчика для выполнения нормы должны были перевезти 30 кубов земли, а три копальщика выкопать такое же количество грунта. Работа затруднялась наличием миллиардов мошки или насекомых, укус которых по причиняемой боли был обратно пропорционален их размеру, общее же ощущение работающего напоминало сечение крапивой.
Мы все распухли до неузнаваемости и были покрыты кровавыми струпьями. Для предохранения от укусов мошки нам выдавали накомарники — сшитые из бумажной материи мешки с небольшой вставкой из сетки, чтоб дышать и смотреть. Но в этих мешках было душно работать, кроме того ячейки сетки были рассчитаны на комара, и мошка свободно проходила сквозь них.
Бригада состояла из 26 человек, и её рабочие инструменты — топоры, лопаты, мотыги, кирки — нужно было каждый день носить на работу и обратно в большом ящике; на это наряжали четверых на раз, или восьмерых на день. Учитывая длину и качество пути, станет понятно, что мне — в то время почти 60‑летнему человеку — было достаточно совершить, скажем, трёхкилометровую прогулку с ящиком по пням, чтобы не иметь затем сил выполнить полагающуюся в остальное время норму. Правда, бригада, сама весьма хромавшая в выполнении нормы, шла мне навстречу, а бригадир умудрился выводить необходимые 75% выполнения. Без этого я садился бы на штрафные 300 граммов хлеба и 500 граммов супа в день, в результате чего окончательно свалился бы с ног. Однако, хоть бригадир и спасал меня, но отношение его ко мне становилось всё суше и нелюбезнее. К августу я обратился в скелет, обтянутый кожей, покрытый ранами от укусов мошки. Я еле держался на ногах и только ждал момента, когда окончательно свалюсь.
Свободное копирование
