Глава тридцать девятая
О «СОВЕТСКОЙ ЖИЗНИ» и «СОВЕТСКИХ ЛЮДЯХ»
До сих пор моё пребывание на различных лагпунктах имело характер «гастролирования», что объясняется относительно короткими сроками пребывания на них и отсутствием в моей жизни контакта с массой, населяющей эти лагпункты. Даже на 052‑м, где я в течение пяти месяцев работал каптёром, я не успел «пустить корни» и слиться с окружающей средой и жизнью, чему отчасти способствовал и сам характер моей работы. Только на 043‑м я понял, как нужно жить и действовать в лагере, чтобы создать себе сносное существование, не дать себя затоптать и не погибнуть где-нибудь в лагерной больнице.
Мне потребовалось пройти через четыре следствия и провести три года в различных следственных тюрьмах, чтобы понять методы работы советской политической юстиции. У читающего эти строки может создаться невыгодное представление о моей сообразительности. Возможно, что он будет и прав, самому трудно судить о себе самом — всегда есть опасность впасть в крайность, но мне кажется, что здесь легко найти оправдывающие меня обстоятельства. Надо помнить, что советская политическая юстиция осуществляла закон на основании народной поговорки, гласящей: «Закон, что дышло — куда повернул, туда и вышло», и многие, очень многие, пробыв в заключении дольше меня, и даже в несколько раз, решительно ничего не поняли и не усвоили. Трудность при усвоении этого понимания объясняется, между прочим, разностью значения, вкладываемого в одни и те же слова.
Возьмём для примера слово «милиционер». Энциклопедический словарь объясняет, что милиционер — это некадровый солдат, несущий военную службу без отрыва от своих прямых обязанностей и отчасти добровольно. В Советском Союзе милиционер — это полицейский чин, профессионал, никакими другими делами не занимающийся.
Или слово «клевета». В общечеловеческом понимании это ложь, взводимая на какое-либо лицо, организацию или систему в целях их опорочить. В советском государстве «клевета» есть вообще отрицательный отзыв о существующей там системе или о лицах, её осуществляющих. Приведу пример: если кто-нибудь отозвался бы отрицательно о Берии до его падения и расстрела, то судебный приговор гласил бы о «клевете на советских вождей». Если же после его падения кто-либо высказал недоумения о системе, при которой подобный господин мог распоряжаться жизнью и смертью миллионов людей, то это классифицировалось бы как «клевета на советскую власть».
Все действия советских заправил именуются не теми словами, которые надлежит употреблять. Например, включение в состав советского государства Эстонии, Латвии и Литвы и лишение их самостоятельности и свободы именуются «освобождением» этих народов. Присоединение территорий других государств также именуется «освобождением» этих территорий. Конечно, дело не в словах, а в принципе, согласно которому «что можно мне — нельзя тебе» и что подлость в отношении меня — геройство и доблесть в отношении тебя.
Установка «цель оправдывает средства» официально считается недопустимой в отношении любой идеологии, религии или системы, но в отношении достижения идеалов коммунизма она допустима и положительна. Гнусностью, вызывающей отвращение, считается «шпионаж», направленный против советского государства и его деятельности, и лица, его проводящие, клеймятся негодяями, продающими себя за деньги. Никакой идеологии за ними не признаётся, тогда как органы и лица, осуществляющие ту же работу в пользу советского государства, официально восхваляются как борцы за идею и патриоты своей родины.
Слово «Правда», если не считать официальной газеты Центрального Комитета партии — и, по словам московских остряков, отличающейся от аналогичного органа советского правительства «Известия» тем, что в последней нет правды, тогда как в первой нет известий, — понимается тоже своеобразно. Правдой называются только высказывания положительного характера в отношении системы. Мои следователи записывали мои показания заведомо неверно, утверждая что они это делают в целях выяснения «правды».
Приведённые мною примеры могут показаться резкими и пристрастными, но моё утверждение верно, и доказательством этого могут служить различного рода международные конференции и договоры, которые заключаются представителями советского правительства с буржуазными странами. Как правило, они ни к чему не ведут и ничего не разрешают и именно потому, что в слова вкладывается разное пожелание и содержание.
Человеку, выросшему и воспитанному в определённых понятиях, трудно сразу усвоить новое значение слов и те последствия, которые это явление за собой несёт. Позже, по возвращении на родину, мне пришлось читать в отечественных и иностранных газетах и журналах впечатления и выводы о «советской жизни» и о «советских людях», написанные людьми, пробывшими в Советском Союзе неделю-другую в качестве туристов или гостей каких-либо организаций. Самонадеянность этих людей меня всегда поражала.
Я не знаю, можно ли жизнь в Советском Союзе назвать «советской жизнью». Я никогда не слышал выражения «царская жизнь» в отношении дореволюционной России, как не слышал «республиканская жизнь» в отношении, например Франции. Говорили «русская жизнь», «французская жизнь» и пр. Поэтому было бы правильнее назвать жизнь людей, живущих под советской властью, «русской жизнью» — это было бы верно. Каждый народ имеет свои особенности, вытекающие из его характера тех исторических условий, при которых он сложился, это же относится к быту. Если мы теперь, после двухтысячелетней Христианской эры, имеем языческие пережитки в нашем быту, то, естественно, никакая, даже коммунистическая власть, в 40 лет ни характера, ни быта русского народа изменить не могла; изменились экономические условия, и это наложило некоторый отпечаток на укладе жизни, но нет какой-то особенной «советской жизни», есть просто современная русская жизнь.
Ещё в большей мере это относится к «советскому человеку», он является измышлением коммунистических заправил, а на практике не существует. Есть русский человек, о котором говорят, что он «советский», но который остаётся и продолжает быть русским со всеми положительными и отрицательными сторонами. Словом «советский» вообще злоупотребляют как сторонники, так и противники государственного капитализма, причём первыми это делается сознательно, в тех же целях, в которых подменяется значение слов. «Советский» строй — это политическая структура государства, тогда как государственный капитализм есть экономическая форма и от частного капитализма, основанного на конкуренции, отличается более жёсткими формами эксплуатации, облегчаемыми имеющейся в руках государства-предпринимателя политической властью над населением. При всякой монополии товар бывает дорог и плохого качества, так как в отсутствии конкуренции его вручают населению насильно. Это и происходит в советском государстве, и этим оно отличается от так называемых буржуазных стран.
Вопрос, интересующий людей, находящихся в «свободной зоне» мира, можно формулировать так: «Как и чем живёт средний человек в условиях государственного капитализма?». Он служит и работает в учреждениях и предприятиях, как и раньше, получает там вознаграждение за свой труд и старается протолкнуться на лучше оплачиваемое место. Другими словами, он делает то же, что делают люди везде, но с разницей, что получаемая им плата весьма мизерна и жить ему трудно. Выражаясь по-современному: у него низкий экономический стандарт.
Многолетняя изоляция от всего остального мира не могла не создать у населения «бытовой отсталости», странно совмещающейся с «технической прогрессивностью». В поисках «нового» в своём быту «советский» человек нашёл его в прошлом, в результате чего современный житель Советского Союза живёт в обстановке 1914 года, как в смысле своих семейных отношений, так и быта. Любопытно, что эта же тенденция наблюдается и у руководящей верхушки. Тогда как, например, во всём мире военные формы в корне изменились, в России они восстановлены по образцу 1914 года, только пока нет киверов, и я думаю, что только отсутствие кавалерии в современных вооружённых силах препятствует появлению декоративных гусарских и уланских форм…
Немало способствовало такому явлению следующее обстоятельство. В Советском Союзе нет газет в том смысле, как это понимают на Западе.
Официозы партии и правительства — это не газеты, а информационные листки; в них ничего нет, кроме указаний на сегодня, как нужно думать, в соответствующих к тому распоряжений. Только на четвёртой странице петитом в отделе «Международная Жизнь» упоминаются события в Европе или Америке, причём обыкновенно в сжатой форме и по существу ничего в действительности не освещающие. Здесь так же, как и во всём — всё наоборот, чем в остальном мире. То, что у нас помещается под крупными заголовками, в Советском Союзе, если и печатается, то на последней странице петитом, и наоборот. О каких-либо происшествиях, катастрофах, неурожаях, пожарах и так далее нигде не упоминается, как будто в Советском Союзе их вообще не бывает.
Конечно, ответственные лица ежедневно читают передовицу «Правды», черпая оттуда установки на сегодня, в противном случае можно попасть впросак, например, ругая Тито, когда официальная установка на сей день в корне изменилась и Тито больше не бандит международного империализма, а друг Советского Союза и сам Хрущёв едет к нему в гости. Но главная масса населения, «обыватель», читает в газете как раз то, что с ней написано на последнем месте, а именно «международную жизнь», для этого ему по объёму материала требуется максимум 10 минут. В каждой области издаётся своя газета, но она для обывателя ещё менее интересна, чем центральные органы. По прочтении её в голове ничего не остаётся.
Многочисленная журнальная литература Запада не имеет себе подобной в Советском Союзе. Если не считать специальных журналов по технике, агрокультуре и т. д., здесь всё сводится к двум журналам: «Огонёк» и сатирический журнал «Крокодил». Содержание их тоже довольно бедное. При всеобщей грамотности в населении существует громадная потребность в чтении, удовлетворяемая книгой. В этом отношении житель советского государства стоит выше жителя Запада. Я не встречал человека, не знакомого не только с русскими, но и со старыми иностранными классиками. Библиотеки многочисленны и поставлены хорошо. В результате бытовая идеология слагается главным образом на классиках дореволюционного периода. Колхознику неинтересно читать трафаретные повести о колхозах, а рабочему — о своих переживаниях у станка, и тот и другой охотнее читают «Дворянское гнездо» Тургенева, «Анна Каренину» Толстого или «Обрыв» Гончарова. Об образованных слоях населения не приходится даже говорить: они на этой литературе воспитываются, что, конечно, не может не отражаться на их идеологии. Немало этому способствует и застой в современной советской литературе, работающей и пишущей по надоевшим всем трафаретам.
Современная иностранная литература жителю Советского Союза совершенно неизвестна. То, что ему подносится как «иностранная литература», — это писания так называемых «прогрессивных» иностранных авторов, в большинстве случаев бездарных и по шаблону обрушивающих на своих героев все несчастья, могущие приключиться с человеком, вплоть до удара молнией и аппендицита. Но эти книжки издаются в небольшом количестве, видимо, с целью поддержать иностранных единомышленников.
Если добавить, что и обучение в школах ведётся по дореволюционным учебникам, то картина получится довольно неожиданная, а именно: средний житель в своей жизни пропитан мещанской идеологией дореволюционного периода. Коммунистическая партия в лице своих вождей утверждает, что создала бесклассовое общество, но мне кажется, что нигде нет такой разницы между разными слоями населения, как именно в Советском Союзе. Высший слой составляют верхушка коммунистической иерархии, высшее командование, научные работники, крупные артисты, литераторы с именем, руководители промышленных и торговых организаций и предприятий. Низший слой — это колхозники. Материальное обеспечение играет и здесь главную роль, а разница в окладах этих слоёв очень велика. Резюмируя всё мною сказанное, я делаю следующий вывод: всё, что составляет верхние и средние слои населения, то есть руководящая масса, живёт в быту и психологии 1914 года, и то, что шокировало наших бабушек и дедушек, шокирует и их. В самих условиях жизни, конечно, очень многое изменилось, но это произошло во всём свете, и Советский Союз не составляет исключения. Возможно, что эта глава является лишней в моём труде, так как она затрагивает политические вопросы, тогда как я задался целью писать только о том, что «глаза мои видели и уши мои слышали», но упоминаемые мною явления тоже результат моих наблюдений.
Свободное копирование
