Глава тридцать восьмая
Л/П 05 НА КАТОРЖНОМ ПОЛОЖЕНИИ
Рано утром мы прибыли на 05‑ю. Начальником лагпункта был старший лейтенант Серов — еврей, несмотря на русскую фамилию. По отзывам лагерного населения, он был всегда корректно вежлив, но сыпал взысканиями за малейший проступок или промах. Лагпункт имел образцовый порядок. Всё было чисто, аккуратно, но производило впечатление большой бедности. Это был полу-инвалидный лагпункт; настоящих категорийных бригад было только три, остальные пять были инвалидные, из которых трое ходили на общие работы, главным образом — на штабелевку брёвен. Питание было хорошее, и пища приготовлялась вкусно.
Однако на лагпункте царило подавленное настроение; ничего особенно плохого или страшного не происходило, но все чувствовали себя под угрозой.
— Сталинский лагпункт, — резюмировал мне один заключённый.
Тон этот давался начальником лагпункта Серовым и оперуполномоченным. Оба были точными исполнителями предначертаний свыше, ничего незаконного не делали, но в отношении заключённых вели себя, как и корпусные надзиратели на Лубянке: никаких разговоров себе не позволяли и во всех случаях обращения к ним были лаконичны и до крайности сухи. Хуже был конвой; по рассказам заключённых, за пять месяцев он застрелил 8 человек. В первый же день мне пришлось познакомиться с особенностями этого лагпункта и убедиться в том, что рассказы моих новых товарищей имели под собой почву.
День прошёл в ожидании распределения по бригадам, и часам к 7 вечера нам был объявлен результат, который для меня выразился в том, что я оказался в 9‑й штрафной бригаде с содержанием в бараке усиленного режима и с выводом на работу в наручниках.
Такой комбинации нельзя было ожидать даже в «Шивринской академии» на 15‑м штрафном лагпункте Вятлага. Вместе со мной в БУР угодило человек 15 из прибывших вместе со мной, большинство прямо из тюрьмы, то есть людей, в лагере ещё не побывавших, и поэтому не совсем понявших происшедшее с ними. Для заключения в БУР требуется мотивированное «постановление», в котором указываются причина и срок такового наказания; это постановление обыкновенно зачитывается перед заключением. Нам же ничего сказано не было, и мы недоумевали, тем более, что кроме нас в БУР'е находилось только четыре вора, настоящие разбойники, имевшие по паре убийств и вооружённых грабежей, которых конвой отказывался выводить на работу. Один из них только что сделал себе «керосиновую» мостырку и находился в положении, опасном для жизни, ожидая отправки в больницу.
Утром при разводе на работу нас сковывали попарно наручниками и выводили в хвост 9‑й бригады, причём нас сопровождал надзиратель с ключами от наручников, которые он по приходе на место работы с нас снимал. Сама по себе работа — штабелёвка бревен — была бы не так тяжела, если бы большинство из брёвен не состояло из лиственниц, метр в диаметре. Рабочее звено состояло из 6 человек, и для штабелевки разбивалось по 3 человека на бревно. Катить с земли на штабеля нужно было кольями«дрынками», и для подбадривания себя в трудные моменты люди кричали: «Давай, давай».
Обыкновенно бригады выходят на работы по 5 человек в ряд, которые должны идти, держа друг друга под руку, но в большинстве случаев это не соблюдается, так как часто приходится идти по целине и по пням, в которых люди, видящие перед собой только спину впереди идущего, спотыкаются и падают.
Но здесь конвой требовал строгого исполнения этого правила, что очень утомляло людей на походе, а для нас, скованных наручниками попарно, было просто мучительно, так как, когда один из нас, споткнувшись, падал, то другому наручник рвал руку. Моим «напарником» был колхозник из Парголова Бударин, бывший артиллерийский унтер-офицер Царской армии, проведший всю Гражданскую войну в составе Красной армии в качестве командира батареи. Он имел 8‑й пункт 58‑й статьи, гласившей о терроре, правда, через 17‑й пункт, то есть «задумал, но не выполнил». Будучи колхозником в Парголове, он и не имел к тому никаких возможностей.
Практически дело обстояло так: будучи до крайности раздражён порядками в своём колхозе и до чрезвычайности мизерным заработком, он, сидя с приятелями в пивной и будучи пьяным, имел неосторожность пожелать Сталину и иже с ним сдохнуть и при том возможно скорей. Кто-то из приятелей «стукнул», и Бударин получил 25 лет.
Станция железной дороги была в 7 километрах от лагпункта, а так как лагпункт не располагал лошадьми, то вся доставка снабжения производилась на людях, впрягавшихся человек по 15 в каждую телегу. Количество «тягловой» силы может показаться большим, но на эту работу назначались инвалиды, которых нельзя было использовать на какую-нибудь работу. Для этих людей протащить гружёную телегу 7 километров по очень плохой дороге было настоящим подвигом, так как некоторые были одноногие с костылями, а другие хоть и с ногами, но совсем плохими, в помощь которым им приходилось употреблять клюки. Процедура доставки телег на станцию, погрузка и дорога назад занимали весь день, и, выйдя из лагеря в 8 утра, они возвращались часам к 10 вечера. Но, как бы там ни было, продукты доставлялись, содержание и труд этих людей лагерю ничего не стоили.
Возвращаясь с работы, мы часто обгоняли процессию из пяти-шести телег, окружённых выбивающимися из сил калеками, и просили конвой разрешить «подсобить» старикам, но разрешения не получали.
Свободное копирование
