Путешествие в страну всевозможных невозможностей - 135

Глава тридцать седьмая

ДОРОГА НАЗАД

Столыпинский вагон, в котором мы должны были ехать, был переполнен ленинградским жульём. Для политических было отведено узкое купе на 4 человека, но так как политических было всего трое, то нам в качестве четвёртого подсадили «бытовика», оказавшегося проворовавшимся железнодорожным служащим. Политическими же были: я, вышеупомянутый американец и бригадир из Озерлага, вызывавшийся в Ленинград в качестве свидетеля по делу какого-то его бывшего сослуживца на Ленинградской колбасной фабрике, о чём свидетельствовали и принесённые его женой — дай ей Бог здоровья — на дорогу колбасы. Благодаря этим колбасам и большому запасу табака, имевшемуся у железнодорожника, наше путешествие могло бы быть даже приятным, если бы нас не ограбили в пути жулики, сидевшие в соседнем купе. А сделали они это очень ловко. Мы имели неосторожность положить наши мешки на скамейку, на которой сидели: соседи отогнули железку, покрывавшую отопительную трубу вагона и, разрезав бритвенным ножиком мешки, вытащили провиант к себе. Мы заметили это слишком поздно, и когда с помощью конвоя попытались восстановить наши попранные права, то оказалось, что всё, что можно было съесть, было съедено, папиросы сломаны и смешаны с солью. Бурные сцены с нашими соседями не привели ни к чему.

В Вологде американец нас покинул: видимо, он был направлен в какой-то лагерь в Архангельском направлении. Мы же доехали до Кирова, где и задержались. Я много раз проезжал эту пересылку. Она всегда была переполнена, но в этот раз переполнение было рекордным.

В нашей камере, рассчитанной на 40 человек, было 120, из них человек 100 были эстонцы.

Тут моя экзема расползлась по всему телу, покрывшемуся как бы ожогами; боль и зуд были невыносимыми. Кроме того, я простудился, и у меня поднялась температура, этот спасительный симптом в лагерях и тюрьмах, ибо повышенная температура может способствовать помещению в лазарет, что со мной и произошло. В лазарете меня засыпали тальком, забинтовали и сделали то, чего я тщетно добивался в Ленинграде, а именно облучения кварцевой лампой. Это мне настолько помогло, что, когда я 3 мая 1952 года прибыл на Озерлагскую пересылку, то болезнь почти исчезла.

Из Кирова мы двинулись дальше через две недели в столыпинском же вагоне на Свердловск, а оттуда тем же порядком до Новосибирска. В пути со мной ничего особенного не произошло, а моих ленинградских компаньонов ограбили начисто воры, с которыми их вместе посадили. От Новосибирска мы были отправлены уже большим этапом, и потому на плацу Новосибирской пересылки разыгрались такие же сцены, которые я описывал раньше, с той только разницей, что нас не доставляли на этот раз до места посадки на грузовиках, а вели пешком. Это было бы не так страшно в другое время года, но весной улицы Новосибирска, кроме центральных, представляли собой топь, так что даже конвой не препятствовал нам идти по способности и по возможности, а не строем, вследствие чего колонна наша растянулась на добрую пару километров.

В Озерлаг я прибыл 3 мая, пробыв в пути около месяца. На пересылке я встретил старых знакомых, между прочим, полковника Коновалова, прибывшего со мной из Москвы в прошлый мой приезд. Он состоял в должности пожарного, которая давала ему возможность ничего не делать. Так как лагерная погода изменилась и опять появились культурно-воспитательные части, то Коновалов стал хлопотать о том, чтобы меня устроить в бригаду самодеятельности, но из этого ничего не получилось. Не удалось мне попасть и на старый лагпункт. Проболтавшись на пересылке две недели, я попал на этап, идущий на лагпункт 05.

Между разными встреченными в это время персонажами мне вспоминается генерал, бывший профессор Артиллерийской академии ещё с 1903 года, ему был 81 год. Генерал был в очень плохом виде, ничего толком не понимал, но сказал мне, что его привела в такое состояние Сухановская тюрьма в Москве, где он просидел под следствием 6 лет. Позже я столкнулся с ним на 043‑м лагпункте. Это было уже в 1954 году. Он находился в состоянии полного маразма. Его дочь, жившая в Москве, посылала ему два раза в месяц прекрасные посылки, поэтому при нём всегда состояли, под предлогом заботы о старике, тёмные личности, обиравшие его. В 1955 году он был в лагерной больнице, откуда с наступлением либерального времени был освобождён, причём мне рассказывали, что за ним приехали из Москвы два полковника, которые привезли ему генеральское обмундирование и увезли в Москву на аэроплане.