Путешествие в страну всевозможных невозможностей - 133

Глава тридцать шестая

БОЛЬШОЙ ДОМ В ЛЕНИНГРАДЕ ВО ВТОРОЙ РАЗ

В Ленинграде положительно самые любезные тюремщики! В Москве на Лубянке не люди, а какие-то роботы, в Лефортове угрюмые субъекты, бурчащие что-то невразумительное. Здесь же старшина, принимавший меня на Шпалерной, не уступал в вежливости тому, который принимал меня в первый раз. Осведомившись, благополучно ли я путешествовал, он спросил: известна ли мне цель приезда. Я ответил, что в точности неизвестна, но что мне сказали, что я еду на освобождение для отправки на родину, в Финляндию, но что сам я в это не очень верю.

— А вы финляндский гражданин?

— Да.

— Ну что же, это совсем не так невозможно. У нас сейчас с Финляндией прекрасные отношения. Посмотрим, может быть, в ваших бумагах есть какие-нибудь указания.

Посмотрев мои документы, он сказал, что никаких указаний нет, но, вероятно, всё выяснится. Пришедшая вскоре после этого женщина-врач спросила, на что я жалуюсь. Я указал на экзему.

— Это нервное и не заразное, я думаю, что мы сможем вам помочь, — сказала она, уходя.

Дальше последовал бокс, котелок горячего супа с кашей и, растянувшись на деревянной скамейке, я заснул мёртвым сном человека, проделавшего путь в 7000 километров.

Утром я был отведён в тюремную камеру и решил не думать о своей дальнейшей судьбе. Я не верил в освобождение, уж больно это было бы невероятно; подготовлять же себя к чему-нибудь другому я не мог, так как не знал — к чему.

Две недели я просидел в камере-одиночке без всякого вызова и сильно за это время проголодался, так как питание было вне всякой критики. Наконец я не выдержал, и 23 марта 1952 года написал заявление начальнику тюрьмы с просьбой довести до лица, за которым я числюсь, и моём желании быть вызванным. Это осуществилось уже на следующий день. Вызвавший меня подполковник был очень любезен и, поздоровавшись, осведомился о причине моего нетерпения.

— Очень прозаическая, — ответил я, — голод. Я нахожусь в заключении уже восьмой год, здоровье моё достаточно подорвано. Еда в тюрьме скверная, кроме того, я очень страдаю от нервной экземы, а санчасть ничего не делает — лишь даёт мне цинковую мазь, а это, по-моему, равносильно лечению сифилиса борным вазелином.

Мой собеседник сделал сочувственное лицо.

— Да, конечно, пища здесь плоха и не для вас, мы это как-то не предусмотрели. Я беседую с вами сейчас по поручению вашего хозяина, он сам будет говорить с вами позже. Дело в том, что вы находитесь в распоряжении не следственной части, а оперативной; между тем последняя не располагает продуктовыми лимитами. Поэтому мы решили сделать таким образом: вы будете получать двойной паёк, за исключением хлеба, а кроме того мы вам выпишем лазаретное питание, оно здесь довольно приличное.

— Могу я осведомиться, какова причина моего вызова сюда?

— Это вы скоро узнаете, с вами будут ещё беседовать, — ответил он, улыбнувшись. — Страшного ничего нет.

— Я и не говорю о страшном, а за питание, которое вы мне устроили, — спасибо.

— А как у вас с табаком?

— Нет!

— Возьмите пока эти четыре пакета «Беломора», а там ваш хозяин распорядится.

— Благодарю, но разрешите попросить коробок спичек.

— Конечно, пожалуйста, возьмите мой.

Мы закурили и стали поглядывать друг на друга. После некоторой паузы подполковник обратился ко мне со следующим вопросом:

— Скажите, пожалуйста, Борис Вольдемарович, вам известно, что ваша первая жена жила с Макасей-Шибинским?

— Нет, мне это неизвестно. Разойдясь с ней в 1930 году, я с ней встречался раза два по вопросам взятого нами ребёнка[1], а с кем она жила — я не интересовался.

— Я, может быть, не совсем верно поставил вопрос, и вы меня не так поняли. Хотел сказать, что ваша первая супруга жила на одной квартире с Макасей-Шубинским?

— Может быть, но я никогда этого не слышал; возможно, что она переехала туда после увоза, так как раньше она с мужем снимала комнату у неких Глотковых.

— А вы хорошо знаете Макасей-Шубинского? Что вы можете сказать о нём?

— Я его знаю очень мало, только в качестве швейцара в Русском клубе; мои точки соприкосновения с ним ограничивались лишь тем, что он снимал и подавал мне пальто, и в этом отношении он был очень любезный швейцар.

— Вы не могли бы набросать план его квартиры?

— Я никогда в жизни у него не был и даже не знаю, где он жил.

— Это правда?

— Я не вижу необходимости лгать. Простите, а какова причина вашей им заинтересованности, если это, конечно, не секрет? Насколько мне известно, он был далёк от какой-либо политики.

— Секрета здесь нет: он скрыл от нас, что виделся со своим братом во время пребывания в Финляндии.

— Я не имел представления, что у этого человека был брат, я слышал, что у него есть сын.

— Нет, он скрыл о свидании с братом.

На этом мы расстались. Должен сказать, что эта беседа не внесла ясности в положение. Во‑первых, я не понял, каким образом Макасей-Шубинский, живя в Финляндии, мог скрыть от большевиков своё свидание с братом и в чём тут преступление. Неясна мне была и просьба дать план его квартиры. Но самым неприятным и неожиданным было то обстоятельство, что я нахожусь в распоряжении «оперативного отдела». Оперативный отдел — это активная разведка. У меня невольно закралось сомнение, что меня хотят завербовать в секретные сотрудники, что весьма осложнило бы моё положение и было, конечно, неприятно само по себе.