В купе нас было трое; двое других ехали по освобождению на высылку в Красноярск. Конвой попался свирепый и раздел нас в коридоре догола, разбросав вещи по грязному полу. То, что мы были освобождаемые, им не импонировало, и они проявили максимум грубости в обращении с нами. Путешествие это началось 3 марта 1952 года и закончилось в Ленинграде 15 марта, так что почти 7000 километров я проделал меньше чем в 2 недели. В условиях заключения это было быстро, в особенности, если вспомнить что в обратном направлении я ехал почти два месяца. Сами условия путешествия были довольно хорошие: конвой строго соблюдал право 58‑й статьи на специальное купе в столыпинском вагоне, и поэтому, несмотря на то, что вагон был переполнен, у нас было просторно, что объясняется также тем, что поток политических заключённых в западном направлении всегда был слаб. Мои спутники, освобождавшиеся на высылку, покинули меня в Красноярске и до Новосибирска я ехал один.
В Новосибирске и в Свердловске меня задержали на пересылке только на ночь и отправили на другой же день дальше.
На Красной Пресне в Москве я просидел 5 дней. Между прочим, за это время Красная Пресня совершенно изменила свой вид. Старые бараки, которые я описывал в начале моего повествования, уступили место громаднейшему пятиэтажному дому. На дворе целый день гремело радио, видимо, предназначенное заглушать перекличку воров между собой. Пересылка была снабжена большим душевым помещением, выложенным кафелем. Питание было изобильное и хорошее, а ларьковые повозки, богато снабжённые гастрономическими товарами и сладостями, курсировали между камерами по коридорам несколько раз в день.
Не изменилось только количество заключённых: пересылка ломилась от народа. От Москвы до Ленинграда я ехал почти один, только в пути между большими станциями сажали и высаживали воришек, которых везли на суд. Поставляли и принимали их не конвоиры, а милиционеры.
Из встреч в дороге мне запомнился один литовец-учитель, ехавший в Литву на переследствие. В 1945 году он вместе с женой и свояченицей, тоже учительницами, был выслан в Красноярский край на 10 лет. Условия, в которые они попали, были тяжёлые. Работать их отправили на Кирпичный завод; он сам зарабатывал около 600 рублей в месяц, а женщины, копавшие глину, не вырабатывали больше чем по 300. Жили они все вместе и при том имели двоих детей, но всё же валового заработка в 900 рублей в месяц на 5 человек еле хватало. Он несколько раз хлопотал о пересмотре своего дела, с которым была связана высылка, но ответа не получал. Наконец его ходатайство было удовлетворено, и его отправили по этапу на пересуд. Теперь он сомневался в целесообразности своего поступка, опасаясь, что вместо облегчения наказания оно будет усилено и вместо высылки он получит лагерь. Мотивировал он это своё опасение тем, что за последнее время приговоры и судов и ОСО стали значительно суровее. Я поинтересовался, чем была мотивирована его высылка. Оказывается, что он был подписчиком журнала, который издавался американским правительством в Москве во время войны вполне официально, настолько официально, что его можно было купить в любом газетном киоске в Москве. В провинции достать этот журнал было труднее, и потому моего собеседника осаждали просьбами «дать почитать», что он и делал. Вот это обстоятельство было после войны рассмотрено как проамериканская пропаганда, и, пожалуй, не без оснований, так как журнал восхвалял так называемый «американский образ жизни».
— Впрочем, — неожиданно добавил мой собеседник, — если не это, то нашли бы что-нибудь другое, так как главная тенденция власти в то время была обезглавить литовский народ и удалить из присоединённой страны всю интеллигенцию, как под тем или иным предлогом это делалось во всех присоединённых к Советскому государству странах.
Свободное копирование
