Начальство и заключённые были мною довольны. Плохо было то, что само здание каптёрки было построено в сентябре-октябре из сырого леса, вследствие чего в помещении была невероятная сырость. Экзема моя на руках приняла острый характер, стали сходить ногти, и я был вынужден работать в перчатках. Прибывший на наш лагпункт венгерский военный врач, работавший в санчасти санитаром, сказал мне, что он вылечит меня в течение месяца «шоками». «Шоки» заключались в том, что он брал кровь из вены на руке и впрыскивал мне её в ягодицу. Эта процедура была чрезвычайно болезненна, так как имелось всего-навсего две иглы для шприца, и обе в силу долгого употребления были совершенно тупые, так что мои ежедневные переживания при уколе в ягодицу я могу уподобить всаживанию гвоздя. Получив 35 таких уколов, я категорически отказался от дальнейшего лечения, тем более что никакого улучшения не наблюдалось. По совету некоторых заключённых, я начал ежедневно есть сырую картошку, но и это средство не помогало: экзема поднялась вверх по рукам до плеч.
При санчасти имелся зубной врач, носивший пышную фамилию Королевский. Я думаю, что зубным врачом он сделался у нас на лагпункте, и раньше об этой профессии не имел никакого представления. Это была личность довольно интересная. Он принадлежал к Мукденской эмиграции, оттуда он поехал в Индокитай во Французский иностранный легион. Попав в плен к вьетнамцам, был передан китайцам, а эти переправили его в Советский Союз, где его посадили на 10 лет в лагерь. У нас в лагере было много пожилых немцев, имевших золотые коронки, и Королевский стал у них приобретать их за хлеб и махорку, делая из золота обручальные кольца женам наших начальников. Одной из его жертв оказался и я. Зубы мои за годы тюрьмы пришли в полную негодность, и мне было трудно есть основное наше питание — хлеб. Поэтому я охотно пошёл навстречу предложению Королевского обменять три имевшихся у меня во рту золотые коронки на протезы, которые он обещал мне сделать. За моё легкомыслие я был жестоко наказан. Добрых полтора часа я обливался потом и слезами, пока Королевский выдирал мои зубы, сидевшие, если судить по его усилиям, невероятно прочно. В результате я лишился трёх зубов и золотых коронок, но протезов, как я, так и другие лица, пошедшие на эту комбинацию, не получили.
Вскоре раскрылись и другие художества этого господина, и начальство, желая от него отделаться, отправило его в больницу. Я слышал позднее, что кончил Королевский весьма трагично, а именно, будучи через полгода возвращён из больницы на лагпункт, он был застрелен конвоем якобы за попытку к побегу, фактически же в отместку за какие-то надувательства в отношении конвоиров. Я пишу «якобы», потому что во время моего 6‑месячного пребывания на лагпункте 052 конвой убил 6 человек «за попытку к побегу», которой не могло быть, так как наши старики-инвалиды едва могли двигаться. Дело в том, что конвоир, пресекавший «попытку к побегу», получал 300 рублей наградных и двухнедельный отпуск, и на этой почве происходили злоупотребления. Например, один конвоир посылал заключённого на 10 шагов за запретную зону, обставленную колышками по углам с надписью «Запретзона», принести пару поленьев для его костра, другой конвоир, находясь в 10–15 шагах, стрелял в него и укладывал на месте. Один бригадир пал жертвой неладов лагерного начальства с конвоем и был убит фактически за отказ завести в казарму конвоя воз с дровами, предназначенными для лагеря. Дело дошло до того, что некоторых заключённых, вошедших в конфликт с конвоирами из-за невыполнения их незаконных требований, лагерное начальство само не выпускало за зону, опасаясь, что их застрелят.
Понемногу всё утряслось, и жизнь пошла нормально, если можно говорить о «нормальной» жизни в лагере принудительных работ. Но человек ко всему привыкает. То, что на первый взгляд казалось непреодолимым, было преодолено: к октябрю, когда в Сибири наступает зима, все бараки были отремонтированы. Один большой барак был заново построен, а к середине ноября был собран барак из готовых частей. К сожалению, наш милый Карасик не справился со своей задачей, он был честен до абсурда и не соглашался проявлять изобретательность в ведении процентов выполнения плана, ввиду чего мы имели плохое питание, отражавшееся в то время на результате работы. Беднягу сняли с работы и зачислили работягой в бригаду, где он быстро стал «доходить» с непривычки к физическому труду. Питание было отчаянное, и когда в январе наступили солнечные дни — жутко было глядеть на бледных и измождённых людей. Это, конечно, не касалось «придурков», так как в администрации те, из заключённых, которые имели лучшее, что было, округлились и поправились.
Свободное копирование
